Осколок "Зеркала" - Артём Март

Форма на нем сидела мешковато, но оружие было вычищено до блеска. Он говорил мало, по делу, и в интриги не лез. Мне это нравилось. Для него я был не дезертир и не подследственный, а просто прапорщик, который участвовал в обороне кишлака.

— Значит так, — начал Кравченко, когда все собрались. — Утром с точки передали, что сегодня транспорта не будет.

Искандаров и Савельев мрачно переглянулись.

— Ну что ж. Этого следовало ожидать, — сказал Искандаров.

— Угу, — Кравченко кивнул, — погода подкачала. Видимость — метров пятьдесят, не больше. Вертолет поднять можно, спору нет. Но лететь через перевал в таком тумане — самоубийство. Скалы, ветер, облака до самой земли. Они не отправят нам борт, и я, если честно, их понимаю.

Кравченко потер уже усталые глаза.

— Это еще хорошо, что мы сигнал умудрились поймать. Связь здесь тоже не к черту. Мои все утро лазали по горам, чтобы нащупать волну. Так что, с уверенностью можно сказать, что постоянной связи тоже не будет.

— Сколько нам здесь торчать? — мрачно спросил Савельев. Голос у него был хриплый от недосыпа.

Кравченко пожал плечами:

— По прогнозу — непонятно. В горах всё меняется быстро. Может, к вечеру развеется. Может, завтра. Может, послезавтра.

— Послезавтра меня не устраивает, — отрезал Савельев. — У меня пленный и бумаги. Каждый лишний час — риск.

— У меня тоже пленный, — заметил Искандаров. — Но я предпочту довезти его живым и позже, чем разбиться в тумане.

Раздраженный Савельев засопел, но возражать не стал. Кравченко перевел взгляд на меня:

— Прапорщик, как ваши люди? Я слыхал, у вас раненные?

— Держатся, — кивнул я. — Горячая пища спасает.

— Хорошо, — Савельев обернулся к Кравченко, — а как посты? Не заметили никакой активности вокруг кишлака?

— Разведка ничего не заметила, — ответил командир десантного взвода.

— Но это не значит, что врагов тут нет, — добавил я. — Я бы усилил посты на восточной окраине. Там мертвая зона, склон. Местность за пустырем плохо просматривается из кишлака.

— Сделаем, — кивнул Кравченко. — Я распоряжусь.

Искандаров вдруг оживился:

— Кстати, о духах. Наши трофеи — оружие, боеприпасы, документы из пикапа Грейвза. Нужно все это подготовить к эвакуации. И еще тела. Наши, советские — обязательно забрать с собой. Афганцев, наверное, здесь похоронят.

— Большинство захоронили еще вчера, — сказал я. — Джавед и Фарук с муллой уже готовят остальных.

Искандаров посмотрел на меня и понимающе кивнул. Савельев промолчал. Он смотрел куда-то в сторону, и я не мог понять, о чем он думает. То ли о Каримове, то ли о вчерашнем визите Саши, то ли о чем-то еще.

Кравченко подвел итог:

— Значит, у меня план такой, товарищи офицеры: остаемся здесь до прояснения погоды. Усиливаем посты, готовим трофеи к эвакуации, хороним погибших. Контакты с местными, по мере возможности, сократить до минимума. Я вижу, что они до сих пор на взводе после всего, что тут случилось. Надо организовать все так, чтобы никто ни в чьи дела не лез — ни мы в их, ни, тем более, они в наши.

— Согласен, — сказал Искандаров.

— Согласен, — выдавил Савельев, — выполняйте, товарищ старший лейтенант.

Я просто промолчал.

Кравченко же кивнул Савельеву.

Командир десантников ушел первым — ему нужно было раздать распоряжения. Искандаров, помедлив, двинулся следом, бросив на меня короткий взгляд. Я понял: он хотел что-то сказать, но решил это отложить. Может быть, потому что рядом был Савельев.

Я уже собирался уходить, когда особист вдруг проговорил:

— Товарищ прапорщик, задержись. Есть разговор.

Особист стоял передо мной, заложив руки за спину, и не сводил с меня взгляда. Лицо его было всё таким же сухим и строгим, но что-то в нём изменилось. Пропала холодная, оценивающая отстранённость, что была на нем вчера. Майор выглядел усталым. Таким же усталым, как все мы.

— Ваш брат поступил неосмотрительно, — сказал он, — когда пришёл ко мне вчера ночью.

— Я знаю, товарищ майор, — ответил я суховато.

— Полагаю, вы уже добились от него признания о том, зачем именно он приходил.

Я промолчал, заглядывая особисту в глаза.

— И знаете, что я отказал ему, — продолжил он, — резко, даже грубо.

Особист помолчал. Достал из нагрудного кармана пачку сигарет, постукал ею о ладонь, чтобы выудить оттуда сигарету.

— Если он действительно сделал то, о чем говорил, то это военное преступление.

Я продолжал молчать.

— Однако парень точно был не в себе, — Савельев закурил. — И мог взять эти глупости с потолка. Ведь так?

— Чего вы хотите от меня, товарищ майор? Говорите прямо, — я нахмурился.

Савельев затянулся. Выпустил носом густой дым. И вдруг улыбнулся.

— Не волнуйтесь, товарищ прапорщик.

— Я спокоен.

Он хмыкнул.

— Вижу, — Савельев повременил, затянулся вновь. — Я знаю, что вы считаете меня предельно принципиальным офицером. И думаете, что я немедленно побегу хвататься за это дело, основываясь на одних только словах вашего брата. Ведь так?

— Я пока ничего не думаю, товарищ майор, — мотнул я головой.

— Хорошо, — он едва заметно улыбнулся. — Я ценю в людях привычку не делать поспешных выводов.

— Я бы хотел перейти ближе к делу, — суховато напомнил я.

Савельев, не снимая улыбки с лица, бросил недокуренную сигарету под сапоги. Растоптал ее.

— Я лишь хотел сказать, — продолжил он, — что редко встречал такую преданность. Обычно люди думают только о себе. О своей шкуре, о своей выгоде. А вы с братом — нет. Вы готовы жертвовать собой друг за друга. Это вызывает уважение.

Он говорил спокойно, без обычной сухости, и его слова даже казались искренними. Я слушал и пытался понять, куда он клонит. Савельев никогда не был так откровенен. Ни вчера, ни раньше. Что изменилось? Что он хочет получить взамен?

— Я три года шёл за Каримовым, — продолжил он. — Три года искал зацепки, писал рапорты, убеждал начальство, что его дело нужно пересмотреть. А вы взяли Каримова за две недели. И не только его —