Осколок "Зеркала" - Артём Март

Громила аж сглотнул. Потом выдохнул, потер глаза. Саша заметил, что он занервничал.

— Ой дурак… Ой дур-а-а-а-к… — бормотал при этом Громила.

— Выкладывай, давай… — нахмурился Саша.

Громила еще чуть-чуть помялся. Потом вздохнул, решив, видимо, что отнекиваться уже поздно.

— Ну, в общем… — замямлил Громила. — Твой брат… Это… он теперь под следствием. Ему грозит трибунал.

Саша окоченел от шока. Его глаза расширились.

— А вы? — спросил он хрипловато.

— Ну, нас-то оправдали. А его… — Громила развел руками, и по его лицу было видно, что он сам не рад тому, что говорит. Потом он глуповато улыбнулся: — Ну… Ну, я не мастак серьезные разговоры вести. Я больше по неприличным анекдотам… Санек тебе лучше объяснит…

Саша не дослушал. Он резко развернулся и пошел вперед, быстрым, почти бешеным шагом. Громила, кряхтя, заспешил за ним.

— Э, друг, ты куда? Погоди!

Саша не отвечал. Он шел и чувствовал, как внутри закипает ярость. Не на Громилу. Не на пограничников. На себя. На то, что он не был рядом. На то, что он спорил и кричал, пока его брат решал, как спасти их всех. На то, что он, Саша, был свободен, а Паша — нет. И на то, что он ничего не мог с этим сделать.

Саша ворвался на террасу чайханы так стремительно, что волкособы вскинули головы. За ним, запыхавшись, спешил Громила. Его лицо было виноватым, он разводил руками, будто извиняясь заранее.

Я поднялся.

— Я все знаю, — выпалил Саша с порога. Его голос дрожал, но не от слабости. От ярости. Он обвел взглядом пограничников и задержался на каждом. — Вы ничего не сделали! Вы не защитили его! Вы все свободны, а он под следствием! Как вы могли⁈

Громила опустил голову. Горохов отвёл взгляд. Фокс смотрел на Сашу и молчал. Никто не оправдывался. Никто не пытался возразить. Саша тяжело дышал и ждал. Его плечи вздрагивали.

— Тише, — сказал я.

Он резко повернулся ко мне.

— Тише⁈ Тебя скоро в тюрьму заберут, а ты предлагаешь мне быть тише⁈

— Я сказал — тише.

Я говорил строго и холодно. Саша, увидев мое лицо, замолчал. Он знал этот тон. Я редко его использовал, но когда использовал, он действовал. Я кивнул в сторону, подальше от костра.

— Пойдём, отойдём.

Он пошел за мной.

— Я… Я это… Он сам догадался! — крикнул мне вслед Громила.

— Ничего, — обернулся я на мгновение. — Все нормально.

Мы отошли за угол, где свет костра уже не достигал наших лиц, и нас окутала темнота. Я остановился у стены и повернулся к нему.

— Я расскажу, как все было. Только слушай и не перебивай.

Я рассказал о договоре с Савельевым. О том, что пограничники свободны, а я остаюсь под следствием. О том, что я сам согласился на это. Что это был мой выбор, и я сделал его осознанно. Саша слушал молча. Его лицо мрачнело с каждым словом.

— Это несправедливо, — сказал он, когда я закончил. — Ты не должен расплачиваться один за всех.

— Я был командиром. Я несу ответственность.

— Ты совершил столько всего! — он снова начал распаляться. — Ты спас меня! Ты захватил Каримова! Ты захватил Грейвза! Ты защитил кишлак! И за это тебя хотят бросить в каталашку⁈

— Саша…

— Нет! — он почти кричал. — Ты столько сделал! Ты рисковал жизнью! Ты дрался, как зверь! А теперь что? Тебя в клетку, как этого самого зверя, и посадят⁈

— Успокойся.

— Я не успокоюсь! — его голос сорвался. — Я не могу снова потерять брата!

Мы замолчали. Оба.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Его глаза блестели. Не от слез. От ярости и боли. Я видел, как он сжимает кулаки. Как желваки играют на его скулах. Он был похож на меня. На того меня, каким я был когда-то. Горячий, упрямый, готовый броситься в драку за того, кто дорог.

Но Саша еще не понимал одной простой вещи. Той, которую я понял уже давно.

— Я знал, на что иду, Саша, — сказал я тихо. — Знал, что все может так закончиться. Кто-то должен взять на себя ответственность за все это.

— Этот кто-то снова ты?

Я молчал.

— Если потребуется, — ответил я.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. А потом вдруг сказал:

— Ты снова все за всех решил сам.

Дальше Саша просто развернулся и пошел прочь. Его шаги звучали глухо.

Я провожал его взглядом. Он удалялся в темноту, и его фигура становилась все меньше. Я не окликнул его. Не пошел следом. Просто стоял и смотрел, пока он не исчез совсем.

Не пошел, потому что знал — он скоро остынет. Скоро все поймет. Не сейчас, нет. Но скоро — обязательно.

— Главное, — прошептал я, — не сделай глупость, Саня. Не сделай глупость.

Савельев сидел за столиком, придвинув к себе последний лист бумаги. Керосиновая лампа почти догорела, и фитиль коптил, отбрасывая на стены рваные тени.

Сильно ныла спина. Он не привык так подолгу сидеть на полу.

И все же, майор аккуратно сложил рапорты, выровнял их по краю и отложил в сторону. Китель был уже снят и повешен на гвоздь в стене.

Майор потер переносицу, устало прикрыл глаза. День был долгим. Очень долгим. Но он сделал то, что должен был сделать. Каримов теперь в его руках. Дело трехлетней давности наконец сдвинется. А завтра — эвакуация, вертолет, возвращение на базу. Допросы, протоколы, следствие. Все, как он любил. Четко, по порядку, по закону.

Он уже предвкушал, как вернется в часть, как сядет за свой стол, как разложит перед собой папки. Как напишет первый рапорт о том, что подполковник Каримов, считавшийся погибшим при исполнении, жив и задержан. Как вызовет свидетелей. Как начнет методично, шаг за шагом, распутывать это