Почти люди - Михаил Валерьевич Булыух

нас. Но общий образ совпадал: огромные территории, где современный город мог заканчиваться почти сразу и дальше начиналась местность, в которой без дороги, воды и оружия современные удобства быстро переставали иметь значение.

Вождь показал высотный дом, машину, затем несколько шагов пешком и хищника. Получилось преувеличение, но я засмеялся. Если переводить смысл нашего разговора на нормальный русский, он сказал, что даже через два миллиона лет Африка останется самым диким континентом. Я возразил, что Австралия тоже старалась. Слово «Австралия» оказалось первой проблемой. Я помнил его совершенно отчётливо, мог восстановить звучание сознательно, но внутренне давно обозначал материк другим коротким сочетанием, происхождение которого не понимал. Попытался произнести именно тот звук, которым думал сейчас. Парантропское горло выдало нечто среднее между кашлем и хрипом. Вождь посмотрел с интересом и спросил, что это было. Я показал: слово в голове.

Он несколько секунд не понимал вопроса. Потом выбрал понятие воды, замер, явно прислушиваясь к собственной мысли, и произнёс короткое «пуа». В эргастерском вода называлась иначе. На языке его первой жизни — тоже. Мы решили проверить это на нескольких простых понятиях. Я сознательно вспомнил русское «камень». Слово вспомнилось без труда. Затем попытался произнести звук, который действительно возникал в голове без намеренного перевода. Нынешний рот с ним справился лишь частично. Вождь повторил собственное внутреннее обозначение камня, и оно не походило ни на моё, ни на эргастерское ток. За несколько минут выяснилось, что оба давно не думаем на языках первой жизни.

Никакого момента, когда русский исчез у меня из головы, вспомнить не удалось. Он не исчезал за одну смерть. Сначала к человеческим словам добавлялись удобные сигналы новых тел. Потом некоторые понятия десятки жизней существовали только жестами. В эпохи, когда рот почти не позволял управлять звуком, длинная внутренняя фраза часто сокращалась до нескольких опорных обозначений. Когда связь между ними была очевидна мне самому, проговаривать грамматику внутри головы не требовалось.

Позже появлялись новые звуковые языки, собственные слова, язык Счастья, сигналы разных групп. Одни обозначения сохранялись надолго, другие забывались или заменялись. Через миллионы лет моя обычная внутренняя речь уже не была русской, хотя русский язык я помнил. Вождь прошёл через то же. Когда он попытался произнести один особенно привычный внутренний звук, рот дважды уводил его в другое звучание. На третий раз Вождь рассердился, схватил себя за нижнюю челюсть и попробовал снова. Я смеялся, пока он не заставил меня повторить мой неудачный звук про Австралию. После этого смеялся уже он.

На следующий вечер мы решили выяснить, насколько близко вообще жили в первой человеческой жизни. Вопрос оказался сложнее, чем должен был быть для двух людей XXI века. Первым я попытался показать смартфон, точнее, попытался показать его теми средствами, которые у нас были. Прямоугольный предмет в ладони, светящаяся поверхность, пальцы по ней, лицо далёкого собеседника. Вождь сразу узнал идею и показал собственный внутренний звук. Его внутреннее обозначение было мне совершенно незнакомо, как и моё ему.

Русское «смартфон» я помнил, английское smartphone тоже. Вождь смог вспомнить ещё одно современное название. Но это были слова, которые мы извлекали из памяти намеренно, а не те, которыми мыслили каждый день перед очередной смертью. С интернетом пришлось хуже. Я показывал множество далёких людей, связь, картинки, знания, разговор. Вождь добавлял сеть, устройства, сообщения и то, что в нашем жестовом языке приблизительно означало «очень много всего». Через несколько минут оба поняли, что обсуждают одно и то же, хотя ни одного общего современного слова не произнесли.

Потом пошли самолёты, автомобили, спутники, атомное оружие, кино, государства и крупные войны. В нескольких случаях мы спорили о деталях, но ни разу один не назвал важного явления, совершенно неизвестного другому. В конце решили, что пришли примерно из одного времени: не обязательно из одного года или даже десятилетия, но из одного технологического мира. За огромный срок между первой жизнью и нынешней я встречал других реинкарнантов, однако почти никогда не мог просто вспоминать с ними мелочи мира, в котором когда-то был человеком. Даже со Счастьем общий язык строился вокруг прожитых жизней, а не вокруг смартфонов, пробок, самолётов и фильмов, которые оба когда-то видели. Вождь потом ещё много раз возвращался к этим разговорам, и я тоже.

Записывать жесты я предложил после того, как мы дважды подряд не смогли восстановить один длинный знак. Обычная царапина на земле уже использовалась для маршрутов, заболевших семей и расположения вещей. Я попробовал сделать из неё не картинку предмета, а описание положения руки. Пять основных линий соответствовали пальцам. Длина показывала, насколько палец выпрямлен, изгиб — степень сгиба. Положение всей группы линий задавало ориентацию кисти. Для движения понадобились короткие дополнительные черты. Первая версия оказалась настолько неясной, что мы сами читали её по-разному.

Я записал жест «принести завтра», отошёл, через некоторое время вернулся и прочитал собственную запись как «нести далеко». Вождь был счастлив обнаружить чужую ошибку и весь вечер при каждом удобном случае показывал мне оба значения. Мы переделали направление кисти. Потом добавили простую отметку для повторного движения. Несколько жестов пришлось изменить самим, потому что записать их без трёхмерного рисунка было слишком трудно.

Через несколько месяцев система стала рабочей хотя бы для нас двоих. Я мог оставить на плоском камне короткую последовательность, уйти, а Вождь позже восстанавливал большую часть смысла без меня. Он делал то же для меня. Обычных эргастеров мы почти не учили: им было трудно сначала понять сложный жест, а потом ещё раз преобразовать его в набор черт. Несколько самых внимательных запомнили простейшие знаки, но дальше не пошли. Нам этого хватало: запись позволяла восстановить жест позже, когда того, кто его оставил, рядом уже не было.

Вождь любил металл сильнее, чем признавал. Он мог сколько угодно показывать, что организация важнее доспеха, но в мастерской проводил свободное время с явным удовольствием от работы, которую выбрал сам. Особенно нравилась мелкая отделка. Большую пластину он легко отдавал помощнику после нескольких простых операций, а небольшой камень в оправу предпочитал ставить сам.

Однажды несколько часов возился с прозрачным кристаллом, который хотел закрепить на новой части шлема. Камень был красивый, чистый, хорошо ловил солнечный свет. В моём первом времени подобный кусок горного хрусталя стоил бы несравнимо меньше работы, которую Вождь уже на него потратил. Я ему это и показал. Вождь ответил, что прекрасно это знает, и я спросил, зачем тогда возиться. Вождь вынес камень на солнце, повернул и показал блеск. В конце он только пожал плечами.