Звёздный отряд. Точка входа в аномалию - Саша Прудиус

Его фигура исказилась до неузнаваемости под действием чудовищных сил гравитации (тысячи G), а затем он схлопнулся вместе с участком земли в точку и исчез вместе с еще одним более мелким агентом, которого зацепило по касательной.

Портал за их спинами мигнул багровым светом и погас.

С остальными агентами разделались солдаты с помощью ранцевых огнеметов совместно с небольшими ультразвуковыми приборами.

Всё, наконец, стихло.

Мы победили, — ни одного агента из дюжины не осталось, но какой ужасной ценой выгрызли себе эту победу.

К нам подбежал майор, его лицо было бледным.

— Потери? — спросил у него хрипло, наперед уже зная ответ, ведь смотрел в этот момент на дымящуюся воронку на месте "Грома", и пустую яму там, где исчез Витя.

— Тяжелые, — он посмотрел на меня с сочувствием, потом на карету скорой, куда санитары уже погрузили в Марину, и продолжил: — Виктор Волков аннигилирован полностью, его тело не обнаружено. Пять бойцов спецназа дезинтегрированы ускоренным временем, трое инженеров погибли при взрыве генератора, Игорь Петров чудом уцелел.

Я смотрел на бледное лицо Маринки, которое показалось в проеме дверей скорой. Хотелось подойти и утешить ее, но не смог заставить себя сдвинуться, — стоял посреди разгромленной поляны, с ног до головы был покрыт грязью. Игорь сейчас сидел рядом с пустотой — тем самым местом, где недавно был наш Витя.

Мы победили сегодня, но цена победы была очень страшной, — и я винил во всем себя за то, что не сумел спасти своего друга детства.

Эпилог

Похороны Виктора Волкова состоялись через три дня после битвы. Место выбрали тихое, — на окраине Востряковского кладбища, под старой, раскидистой берёзой, чьи листья уже тронула желтизна осени. Свежевырытая земля была едва прикрыта еловыми ветками, и стоял пустой постамент.

Гроб отсутствовал по той причине, что от тела друга не осталось ни следа. По официальной версии Виктор Волков, выполняя интернациональный долг, погиб при исполнении, — стандартная и жестокая в своей бюрократической сухости формулировка, которую КГБ использовало для сохранения секретности. Для деда Витьки, — старого железнодорожника, прошедшего войну, слова означали то, что внук не вернётся никогда.

На постамент мы положили его вещи. Бушлат, в котором Витька ещё в штабе ходил, старый кожаный портфель, а рядом поставили его первый детектор аномалий, — ящик весь побитый, экран треснул, края кое-где оплавились.

Посмотрел на прибор и невольно усмехнулся про себя.

Если бы дружище только мог, сейчас бы, наверняка, съязвил как обычно в своем стиле, — обязательно сказал бы что-то эдакое: "Вот ведь гадство, даже после смерти от этой штуки не отделался!"

На похоронах собралось человек сорок.

Здесь были и мы, его друзья, профессор Громов, а также сотрудники из НИИ-7 в штатском, и также люди в строгих, невыразительных костюмах, которые стояли поодаль, у своих чёрных волг, курили столичные, и делали вид, что просто прогуливаются. Был даже куратор из райкома комсомола, который говорил казенные, но искренние в своей формальности слова о "героически погибшем при исполнении комсомольского долга товарище".

Дед Витьки, Виктор Александрович, стоял рядом с постаментом. На нём был его лучший костюм, ещё довоенный. Теперь костюм висел мешком — дед сильно похудел за последнее время. Под его глазами темнели круги, лицо осунулось. Даже его широкие плечи, которые раньше всегда держались прямо, теперь опустились.

Виктор Александрович молчал и смотрел на вещи внука. Он повидал за свою жизнь немало смертей. Но к этой оказался не готов. Как вообще можно смириться со смертью единственного внука?

Священника не было, — в СССР 70-х это было не принято. Дед Витьки, провожая внука в последний путь, сделал то, что считал нужным и единственно правильным. Он достал из своего внутреннего кармана пиджака старую, потёртую металлическую фляжку, на которой ещё можно было разглядеть следы армейской гравировки.

— Витя, внучек, — его голос дрогнул и сорвался на хриплый шепот. Виктор Александрович так и не смог закончить фразу, — вместо этого он медленно отвинтил крышку и плеснул немного водки прямо на постамент с вещами, а затем сделал большой глоток, и передал фляжку Игорю.

Игорь Петров, бледный как полотно, с синяками под глазами от бессонницы, молча принял флягу. Его рука дрожала так сильно, что часть водки выплеснулась на землю. Когда он делал глоток, я увидел, как судорожно дернулся его кадык. Далее он передал фляжку мне. Водка была дешёвой с резким сивушным запахом. Я проглотил, не почувствовав вкуса, и передал фляжку Марине.

Марина Ковалёва стояла рядом со мной. Она была бледной до синевы и тяжело опиралась на самодельный костыль, — ранение не позволяло ей стоять долго без опоры. Её глаза сейчас были сухими, но красными. Она выплакала все слёзы ещё в госпитале, но в ее глазах плескалась такая бездна боли и отчаяния, что мне становилось физически не по себе от одного взгляда в эту пропасть. Она посмотрела на фляжку долгим взглядом и молча покачала головой.

Дед Витьки забрал флягу из моих рук, он ничего не сказал при этом, а просто сделал ещё один глоток, последний раз посмотрел на постамент внука так, словно пытался запомнить каждую деталь, а после медленно развернулся и побрел к выходу из кладбища по мокрой гравийной дорожке. Мужчина уходил, и звук его шаркающих, старческих шагов был самым страшным звуком на свете.

Дождь усилился, превратившись из мелкой мороси в холодный осенний, бесконечный ливень. Остальные люди тоже начали расходиться.

Сотрудники НИИ-7 и люди в штатском разбрелись по своим чёрным волгам, майор Захаров перекинулся парой слов с куратором из райкома комсомола, кивнул нам на прощание и тоже уехал. Громов, раскрыв большой черный зонт, тоже ушел.

Мы остались стоять втроём. Игорь, Марина и я.

На постаменте все также лежали и намокали вещи Витьки. Я посмотрел на них, и меня вдруг ударила мысль, от которой защемило в груди, а ведь "Cпидолу" его можно тоже поставить к его вещам. Ту самую, которую он перепаял ради эксперимента. И как я мог забыть достать ее из своей сумки? Ещё тогда, в лагере, Витька