Другая жизнь Ромы Гончарова 4 - Поток Нейтрино

«Ему предлагали то же самое? — мысленно спросил я. — Он отказался и поэтому погиб?»

Холод ледяной волной прошел у меня по спине.

Прежнему владельцу профиля было сделано другое предложение. Его содержание и обстоятельства гибели не раскрываются.

Другое. Значит, нынешнее предложение не объясняло его отказа. Я давно подозревал, что существует связь между тем «нет» и гибелью мальчишки, но доказать не мог. Теперь согласия требовали от меня.

«Почему вы выбрали меня?»

Совместимость обеспечила возможность переноса. Основание выбора пользователя — отдельная запись. Доступ закрыт.

Девяносто девять и два процента — такой была моя совместимость с телом. Это число я помнил с первого дня. Перенос возможен, понятно. Но что им понадобилось именно от меня?

Я попросил показать условия отказа, ничего не нажимая.

Обязательное задание при отказе: до 23:59 15.01.2004 получить лично адресованное поручение государя по конкретному общественно полезному проекту.

Награждение, приветствие и общее пожелание успеха не засчитываются.

Просрочка: приостановка всех системных усилений, установленных компетенций и новых услуг до получения поручения, в том числе после установленного срока.

Собственные способности этим взысканием не изымаются.

После получения поручения: доступ к записи об участии исполнителя в переносе 07.06.2003.

Поручение государя. Лично. Мне. Человеку, которого государь видел один раз, на вручении премии, вместе с остальными лауреатами. Три месяца. Причем государь по Уложению не управляет хозяйством, так какое еще поручение он может дать?

«Государь не управляет хозяйством. Какое поручение?»

Личное поручение в общественной инициативе без властного распоряжения засчитывается.

За три месяца я должен добиться того, к чему люди ищут подходы годами.

Напрягло еще и то, что система написала о моих собственных способностях: «не изымаются». Гитару она уже грозилась отнять навсегда. Я вспомнил июнь, когда потерял инженерные навыки: холодильник гудел за стеной, а я слушал и ничего в этом гуле не мог различить. Тогда я решил, что это просто временная блокировка, как со вкусом или цветом. А что, если нет?

«Куда девается способность, когда ты ее изымаешь? Она просто недоступна мне или ею может пользоваться кто-то другой?»

Собственные способности носителя допускают временное изъятие с передачей другому носителю и постоянное отчуждение. Возможна передача между носителями параллельных миров.

При временной передаче способность недоступна владельцу до указанного срока; затем возвращается. При постоянном отчуждении автоматического возврата нет.

Получается, на те тридцать восемь часов система могла отдать мою профессию кому-то другому. Я сидел над школьными учебниками, а некто в это время мог пользоваться тем, чему я учился всю жизнь. Или она просто отключила умение? Про тот случай система ничего не сказала.

И математик, которого я арендовал на экзамене за цветное зрение… Чье это было знание? У кого-то его забрали? Я не знал. Но теперь уже не мог считать, что навыки в магазине возникали сами собой.

Я посмотрел на гитару у кровати. Играть я научился задолго до системы. Разбирать неполадки в машине тоже. И это теперь могло стать чьим-то товаром.

За отказ собственных умений не отнимут — это было написано прямо. Но без системных прибавок мне придется заново рассчитывать силы в учебе, работе, на беговой дорожке. Три месяца, чтобы этого не случилось. А что сделает чужой человек за сутки в моем теле, я даже не мог представить.

Страшно было по-настоящему. Не как перед Кречетовым, там хотя бы понятно, откуда прилетит.

Но одно я знал точно — что не отдам свои руки никому. Ни на сутки, ни на час. Нина спала со мной, мать спрашивала, ел ли я, Кан собирался разбудить меня в шесть на пробежку. Все эти люди имели дело со мной. Я отвечал за то, что делают мои руки, и собирался отвечать дальше.

«Отклонить», — сказал я.

Предложение отклонено. Передача управления не разрешена.

Обязательное задание активировано: до 23:59 15.01.2004 получить лично адресованное поручение государя по конкретному общественно полезному проекту.

Окно свернулось, но страх остался. Как получить поручение государя, я не знал, а вот расспросить о мальчишке мог уже сейчас.

Был одиннадцатый час. Дома могли еще не лечь. Я вышел в коридор, к окну, и позвонил на домашний родителям.

— Ромка? — удивилась мать. — Что-то случилось?

— Мам, я в общежитии, все хорошо. Отца позови, пожалуйста. Хочу его кое о чем попросить.

Отец взял трубку почти сразу, и телевизор на том конце затих.

— Ну че там, Ром? Мать переполошил поздним звонком.

— Извини, пап. Я все хотел спросить про тот случай на море. Сам почти ничего не помню. Расскажешь, как меня нашли и что потом было?

— Ты что, опять чего-то не помнишь? — заволновался он. — Ром, ты врачу скажи. После такого с головой не шутят.

— Новых провалов нет, бать. Я тот день как не помнил, так и не помню. Все собирался расспросить вас подробно, да только откладывал. То Испытание, то Подтверждение. Мне надо понять, как я оказался в воде и что потом делал.

— Так бы сразу и сказал, — выдохнул он, и я явственно услышал облегчение. — Мы тебя тогда не трогали, думали, самому тяжело вспоминать.

— Расскажи, что сам помнишь, — попросил я. — А потом поспрашивай, кто меня вытаскивал, кто рядом был. Только записывай, от кого узнал. И как что-нибудь выяснишь, сразу позвони, ладно?

Я прижал трубку к уху, вслушиваясь и запоминая каждое слово. Они берегли сына, а я принимал их молчание как данность.

— Поспрашиваю, — недоуменно ответил отец. — Но, если самочувствие плохое, ты не скрывай. Мать тут места себе не найдет.

Я и сам понимал, что не надо было их так огорошивать, да еще и поздно вечером. Черт знает, что они могли подумать. Понимал, но поступить иначе не мог.

— Не буду, пап, — заверил я. — Правда, сейчас все нормально.

— Это хорошо, — отозвался он уже мягче. — Матери сам расскажешь. Подожди, я присяду.

Отступив от окна к стене, я пропустил парней с полотенцами.

— Когда тебя из больницы домой привезли, ты совсем тихий был… — начал отец. — Ел, по квартире ходил, а разговаривал мало. Молчал больше и смотрел куда-то в сторону, как будто не видел нас. Мы и не приставали. Мать тебе кашу сварит, ты поешь, она уже рада.

Я слушал его