"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

Слова отдавали на языке желчью.

— Повелевай, Владыка.

* * *

— Не вернется, — шепчет Нюкта, будто откликаясь на встающую во весь рост память.

Два тела Гекаты молчат. Третье слушает великую, которая, встрепенувшись, начинает что-то говорить об Олимпе, о Владыках…

Но два тела — молчат. Глаза прикрыты под вуалями.

Геката открывает тайники. Выливает, высыпает из полотняных мешочков все, о чем могла бы рассказать великой Нюкте. Взвешивает в ладонях: сказать — не сказать?

Недоумение падает в ладони из черной шкатулки, железным пером, скованным Эребом и Нюктой на ложе. Недоумение там, внутри, звенит яростнее меча — опровержением истины: «У Владык не бывает друзей».

Она тогда долго кружила вокруг Железнокрылого, сплетала в нить слово за словом: «Разве не оскорбительно… служить бывшему другу… кого он прислал за тобой к Сизифу? Ареса? И ты будешь покорным слугой того, кто…»

Мрачный Танат жевал медовую лепешку и невозмутимо смотрел Трехтелой в переносицу. Дождался последних слов: «Ты знаешь, что у Владык не может быть друзей». Хмыкнул, обронил непонятно: «Да. У Владык», — потом сразу: «Твои речь усыпляют, Трехтелая. Мне лучше быть у себя, когда я усну».

И только тогда всколыхнулось: этот бешеный что же, сам заявился в подвал Сизифа — присмотреть за тем, как будут вызволять его посланца? Или не посланца?

Или не…

— …коверкает законы нашего мира! Что к нему можно испытывать, кроме ненависти?!

Геката слушает. Одной парой ушей. Мягко, сочувственно кивает: ненависти к Владыке у нее — полные пифосы, выстроились внутри, вдоль стен. Окованы железом: ненависть — едкая штука, во всякую дырку пролезет, разъест любой материал.

Было за что. Выскочка-Владыка посещал дворцы подземных. Хвалил украшения из костей, рассматривал плесень. Невозмутимо хлебал кислое вино, которое ему подносили, и не моргнув глазом переваривал рассказы о похождениях стигийских чудовищ наверху. Пару раз упросили под хмельком — рассказал о своих похождениях в Титаномахию. Стигийские влюбились в него поголовно, то ли после этого, то ли еще после чего, но не ненавидеть его было невозможно, видя обожание на мордах тех, кто вообще не должен чувствовать. Обожание, слепое преклонение, преданность — в Вольном Мире?! «Аах, мы же ему колесницу испортили, нужно Гефесту золотую заказать!» — «А давайте подарок? Чтобы внезапно? А?!» — «А вы слышали, что он с Иксионом утворил? На огненное колесо!» — «Ух-х, сразу видно — наш, подземный…»

Геката хмыкает, достает уважение из зеленой шкатулки. Нарцисс благоухает внутри, оставляет на пальцах сладкий запах.

Живым напоминанием — «У Владык не бывает любви»…

Да. У Владык.

— …Зевс, — шептала Персефона, потупив глаза, — он просто… ты помнишь: я говорила тебе, что он всегда берет сразу… Да. Он всегда берет сразу. Он…

Запнулась, будто не в силах выговорить. Покраснела, отвернулась, терзая пальцами край плаща.

Невысказанная ложь: «Зевс взял меня, обернувшись золотым змеем, теперь я беременна от него», — мотыльком носилась по комнате. Геката знала: ложь бывает разной на вкус.

Эта отдавала на языке гранатом.

— Оставь эти ужимки для Гебы и Афродиты, — усмехаясь, шепнула она. — Кто помешал? Твой бешеный?

Персефона вскинулась, взглянула испуганно — и Геката не выдержала, расхохоталась, не таинственно, а во весь голос, всеми тремя ртами (так, этого-то у нее точно ни в какой шкатулке… ни в какой клетушке… это где же в ней проживал этот хохот и откуда он взялся?). Владыка?! Владыка полез переходить дорогу верховному богу ради женщины? Поставил под угрозу свой мир — Кронид, а как ты вообще отбился от Зевса, или ты все-таки пришиб Громовержца под невидимостью, и у нас теперь новый верховный бог?!

Но нет, молва ведь — испытанное оружие, и Персефона, в глазах у которой — изумление и робкая гордость за мужа — пытается разыграть из себя любовницу Зевса.

— Будь спокойна — они поверят. Боги не смирятся с мыслью, что они никогда не осмелились бы на такой поступок. Богини — потому что иначе им придется иссохнуть от зависти, сравнивая его с их мужьями и любовниками… Что?! Я — почти завидую.

Мне б такой щит…

Щит.

— …очаровал их! Принес в наш мир Хаос! Сделал его…

Трехтелая вежливо протягивает великой кубок с нектаром — а то еще подавится Великая Нюкта непривычным и неприличным словом.

Глаза призрачных тел прикрыты. Кладовые — нараспашку.

Он принес в наш мир жизнь, — думает Геката. Не знаю, как. Мнемозина склонна полагать, что это всё Персефона-Весна. Но я знаю, что еще до его женитьбы у Ахерона родился первенец, и титан, радостный, таскал на руках жену; что Ехидна, безумно захотев семьи, начала поглядывать в сторону Пасти Тартара, слушая грохот, производимый Тифоном… И мои волки начали иначе жаться к ногам.

Не знаю, как. Он не брал ее с собой с поверхности. Наверное, она пришла за ним сама. Подождала, пока он сломает оковы мира и сделает его послушным щенком. И медленно, исподволь начала вступать в свои права.

Геката подавляет смешок, вспоминая, как забавно с ней заигрывал Гермес: глазками-то стрелял! И все сандалии с кадуцеем демонстрировал.

А после ночи пробовал у нее утащить какое-то зелье. Честно признался: напоить Ареса. «А ты знаешь — что оно делает?» — мурлыкнула Геката, увлекая посланца богов на ложе. Тот развел руками: «Вот и узнал бы!»

Три дочери, о великая Нюкта. У меня, у подземного чудовища, теперь три дочери. Мне уже не холодно, о великая Нюкта.

Только крик изредка вырывается из темницы, куда я запираю его. Царапает грудь изнутри. Когда я думаю, что мой враг однажды может не вернуться. Потому что…

— Ты знаешь, — сухо и болезненно шепчет Нюкта, в ее шепоте — отражение тайного страха самой Трехтелой: «Подданные обходятся без Владык. Псы без хозяина издыхают». — Владыки не возвращаются.

Геката молчит и приоткрывает глаза двух призрачных тел.

Из котла, стоящего в одной из комнат ее памяти, ползет вечное предвидение. Как уходя — все время, постоянно, неумолимо уходя! — он останавливается в раздумье.

Под серебристым тополем — чтобы обернуться. Перед тем, как надеть неизменный шлем. За миг до того, как воссесть на трон Олимпа новым Громовержцем.

Он уходит — словно в насмешку над ее стараниями — и, будто издеваясь, он останавливается — и больше Геката не видит ничего — лишь рябь на поверхности зелья.

Владыки не возвращаются, — шепчет рябь, а может, многомудрая Нюкта. Что они