"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

старалась. Старайся дальше, потому что в голосе у тебя все еще — отзвуки обиды ребенка: почему он уходит? почему ничего тебе не рассказывает, не посвящает в свои замыслы? почему не сидит возле тебя все четыре месяца, что ты здесь?»

— У Владыки много хлопот, — получается не мягко — насмешливо. Правое тело устало прикрывает глаза — можно… — Куда он отправился?

— Хочешь сходить за ним? — бьет насмешка в ответ. — Уговорить, привести назад во дворец? Я не знаю, где он, может, уже на поверхности, в этом своем шлеме. Знаешь, наверное, я заведу себе любовника. Этот Адонис очень красивый мальчик…

Владычица говорит еще что-то: об Афродите, о том, что раз красивый — почему нет? — о том, что сколько можно уже бесконечно дожидаться этого… Трехтелая не слышит. Трехтелая прикрывает глаза — все глаза — и душит, топит, втискивает обратно в грудь поднимающийся изнутри крик: «Дура! Дура! Что ты стоишь?! Что ты торчишь здесь, я тебя спрашиваю?! Беги же за ним, лети…»

Крик трепыхается и желает прорваться наружу, тогда Трехтелая баюкает его внутри, как капризного младенца. С переменчивой усмешкой нашептывает: ну, куда ты собрался? Это еще не сейчас, это еще никогда. Никогда-никогда…

— Я отправлюсь в свой дворец, моя владычица. Приготовлю успокаивающее питье. И попытаюсь увидеть в дыму своих гаданий — когда…

— … он вернется? Да какая разница — когда, — обиженное движение плечом. — Оставь меня, я хочу быть одна.

Трехтелая скользит прочь, вполне довольная своей ложью. Вдыхает яд болотных испарений Стигии — воздух родины. Прячет лицо под вуали — под вуалями не рассмотреть лжи.

Она не будет гадать на Владыку. Ни сегодня, ни в более удачный день.

Потому что когда она пытается — он уходит.

В разноцветных дымах трав. В глубине сотни зелий. В знаках костей, лепестков, в полетах птиц и шепотах перекрестков — бесконечно, год за годом, одно и то же…

Он уходит, шатаясь, сбрасывая с себя доспехи в разводах от ихора, и добредает до серебристого тополя над черной водой, и долго сидит там, шепча что-то, а потом оборачивается и смотрит, смотрит — и это взгляд того, кто вышел за грань, одному ему видимую грань, и нет слов, которые вернули бы его оттуда.

Он уходит, ступая с гордо поднятой головой, чтобы сесть на золотой престол, освобожденный заговорами недальновидных братьев, и побледневшие олимпийцы склоняют колени перед новым Владыкой.

Уходит незаметно, надев на себя шлем и бросая из пустоты таинственное: «Хочешь — исчезну?»

Уходит в славе, не двигаясь на деле никуда, просто сидя на троне, и его лицо становится отражением мира — холодное и коварное, с отблесками золота в черни глаз.

Геката меняет компоненты — чтобы увидеть: он опять уходит, только другим способом.

Иногда кажется — он смеется над ней, проклятый Кронид. Будто хочет противопоставить ее упрямому: «Никогда!» — собственный мотив: «Будет. Будет. Будет…»

Будет ли, враг мой?

* * *

— Да, — говорит Нюкта. И крепко стискивает посеревшие губы, глаза — ярче звезд и глубже Океана — темнеют от предвкушения. — Его нет во дворце. Наверное — он на Олимпе. Какая-то из Эриний сказала, что видела Гермеса. А мой Гипнос…

А твой Гипнос натворил дел, устало думает Геката. Усыпил Громовержца по просьбе Геры. Не ведая, что стоит за невинным: «Это сюрприз для мужа»

Славный сюрприз — запихнуть сонного мужа в Тартар, а на его престол посадить Посейдона! Геката цокает языком, размешивая пряный напиток в кратере. От Аполлона и Посейдона она ждала такого давно. От коровы-Геры — нет. И кто бы подумать мог…

Интересно: они сами представляли, на что шли, начиная этот заговор?! Когда продумывали: сперва убрать Зевса, а потом и Аида уж за компанию, а то мало ли что он сделает…

— Ход, — произносит Нюкта, вспоминая древнюю, еще времен Титаномахии игру. — Он ударит из невидимости. Уберет Посейдона вслед за Зевсом. Сам сядет на престол. Он не…

«…вернется». Мстительное предчувствие в голосе сгущается, переплавляется в злорадство. Нюкта знает: Гекате можно открываться без опаски, выплескивать бесконечную, истовую ненависть к чужаку-Владыке — не подземному, делающему не то и не так.

Геката молчит и исподтишка улыбается всеми тремя ртами. Геката полагает, что Гипнос вообще-то пошел в мать, а Великая Нюкта — не лучше олимпийских дур.

Геката хранит мысли при себе и не дает давешнему крику прорваться в воздух.

Трехтелая полагает, что Владыки могут уходить, сколько вздумается. Уходить, приходить, грызть друг другу глотки, меняться тронами.

А этот — нет. Этот обязан возвращаться.

Потому что иначе жизнь выцветет до прежнего мутно-серого варева Стигийских болот, потому что иначе — не станет того, что так долго держало ее.

Врага. Единственного, замечательного, самого лучшего, самого достойного, чудесного, свалившегося как бешеный Уран на голову…

Врага.

В конце концов — у каждого из нас свои смыслы.

* * *

Титанида Астерия любила звезды. Все ее разговоры были о мягком сиянии сотен небесных алмазов, о прогулках по бесконечному полю Урана, о чудесных созвездиях: опасном Скорпионе, рыкающем Льве…

О ночных птицах, о хрустальном звоне дождинок о небесный свод, о молодых юношах, которые призывно улыбаются в звездное небо.

Титанида Астерия любила полеты и крылья.

До дочери титаниде не было никакого дела. Ходили слухи — она как-то начала жаловаться на скуку, и Нюкта крикнула ей с колесницы: «Повидалась бы с дочкой, что ли!»

Астерия долго думала, о какой дочке речь. Говорят — даже вспомнила потом случайную ночь с подземным титаном Персом и плод этой ночи: странное дитя с тремя телами, переданное в руки отцу с гневным наставлением: «Тащи это чудище в подземный мир! А ты думаешь, где ей место?!»

Геката тоже любила звезды — все, что у нее осталось от матери. Прочее было ни от нее, ни от отца: змеистые черные косы, миндалевидные глаза, и кровавая улыбочка, и тайный, сладкий шепот, и тяга к таинственным, смутным дорогам, предсказаниям, гаданиям и снадобьям…

— Почему я такая? — спросила она однажды у Великой Нюкты. Спросила, играя в любимую игру: предвидение. Вот сейчас Великая таинственно усмехнется, наклонит голову. Шепнет: «А ты разве хочешь быть другой?»

— А ты разве хочешь быть другой?

— Почему я непохожа на отца или мать?

До чего это интересно: играть в «следующий ход». Что скажет собеседник? Что сделает? А потом обдавать превосходством —