"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

гражданскую войну чужой страны. Стать «кингмейкерами», кукловодами, меняющими монархов. По сравнению с этой авантюрой наш альпийский поход выглядел безобидной прогулкой в песочнице. Хотя, мы же обещали это герцогу, значит ничего невозможного нет. Но 90 дней?

— Единственный способ доказать Савойскому, что мы не беглые каторжники, которых он пощадил, — голос Петра набирал мощь, звеня металлом. — Мы должны стать игроками, способными рушить империи. Только так можно превратить шаткую устную сделку в прочный союз, скрепленный страхом. Чтобы он боялся нас до гробовой доски. Чтобы вся Европа вздрагивала.

Он замолчал, сверля меня взглядом. Это была постановка задачи. Невыполнимой, чудовищной, но, с точки зрения логики выживания — верной. Как инженер, я не мог не оценить красоту этого решения.

— Сумеешь, генерал? — голос стал тише, почти вкрадчивым. — Справишься? Три месяца — и новая корона для Франции. Реализуемо?

Я смотрел на гиганта, только что поставившего на кон судьбу королевства. Взгляд скользнул на карту: лоскутное одеяло Европы, пылающая Франция, затаившаяся Австрия и далекая, почти призрачная Россия.

Реализуемо? Да кто его знает? Это не завод построить и не сталь варить. Здесь переменные — человеческая подлость, предательство, слепой случай. Уравнение с миллионом неизвестных. Задача, не имеющая решения в рамках классической механики… Но кто сказал, что мы будем действовать классически?

Вместо ответа я просто пожал плечами.

Глава 6

Семь суток. Ровно столько потребовалось, чтобы чопорная Женева мутировала в грохочущий военный цех. Над озером Леман повис тяжелый угольный смог: мои мастерские выли и лязгали круглосуточно, выплевывая тысячи штыков и шомполов под ритмичные удары паровых молотов. Пока механики сбивали пальцы в кровь о металл, в конторе Анны Морозовой кипела другая работа. Золото и серебро текло рекой, перекочевывая из сундуков в тощие кошели тысяч наемников. Де Брольи и Орлов, охрипшие от крика, гоняли разношерстные батальоны по плацу до седьмого пота, пытаясь спаять французскую муштру, русскую бесшабашность и швейцарскую упертость в единый механизм. Спустя неделю этого адова аврала армия наконец обрела форму.

Сорок тысяч штыков. Для любого европейского монарха начала восемнадцатого века — цифра, от которой темнеет в глазах. На марше, однако, эта армада напоминала не столько римский легион, сколько вооруженный до зубов бродячий цирк. В авангарде, сверкая белизной мундиров, чеканили шаг двадцать тысяч французов герцога, отчаянно цеплявшихся за остатки парадного лоска. В центре, лязгая железом и окутываясь клубами пара, полз мой бронированный кулак: гвардия, инженеры и ополченцы, жмущиеся к бортам ревущих «Бурлаков». А замыкал колонну пестрый шлейф из семнадцати тысяч швейцарцев, где каждый капитан вел свой отряд под флагом родного кантона, плюя на единообразие формы.

Эта громоздкая, шумная машина, скрипя шестернями, двинулась на запад. План, рожденный в спорах над картой, отличался наглой простотой: стремительный рывок через Францию, стыковка с союзниками в Лионе и марш-бросок на Версаль.

Однако воевать оказалось не с кем.

Первые двое суток нервы звенели, как натянутые струны. Походный ордер, заряженные ружья — мы ждали засады за каждым поворотом. Дороги же оставались девственно пустыми. Деревни встречали нас распахнутыми дверями и тишиной. На столах еще стояли миски с похлебкой, в очагах теплились угли, но ни души, ни единой курицы во дворах. Словно по этим землям прошелся Мор, аккуратно вычистив все живое.

Недоумение первых часов сменилось тревогой. Иллюзии окончательно развеялись в безымянном городке на третий день пути. Зловоние разлагающихся туш, которыми доверху набили колодцы, ударило в нос еще на подходе, а вместо переправы нас встретили черные, торчащие из воды зубы свай. Хаос отступления выглядит иначе: брошенные телеги, раненые на обочинах. Здесь же царил расчет. Кто-то, обладающий властью генералиссимуса и дотошностью бухгалтера, старательно зачищал карту перед нашим носом, превращая цветущую провинцию в безжизненный полигон.

— Работа профи, — я пнул носком сапога обугленную балку, свисающую над водой. Петр стоял рядом, мрачно разглядывая пепелище. — Обрати внимание, Государь, опоры подрубили. Точечно, в узлах напряжения. Мост сложился сам под собственным весом, огонь только закончил дело. Здесь поработали инженеры.

Противник избегал открытого боя, предпочитая тактику изматывания. Нас не атаковали. Лишая воды, фуража и отдыха, невидимый кукловод заставлял гигантскую армию ползти на брюхе по выжженной земле.

— Петр Алексеевич, швейцарцы на грани бунта, — Орлов ворвался в шатер, стряхивая с треуголки серую дорожную пыль. Его лицо перекосило от бешенства. — Опять нашли в колодце дохлятину, теперь вопят про «черную порчу» и требуют двойное вознаграждение за риск души. Еле загнал обратно в строй.

У французов герцога дела обстояли не лучше. Маршируя по руинам собственной страны, они все чаще бросали косые взгляды на офицеров. В их глазах читался немой вопрос: ради чего мы превращаем Францию в кладбище? Только мои гвардейцы и женевцы сохраняли спокойствие — сказывалась понимание, что приказ есть приказ, какими бы декорациями он ни был обставлен. Что удивительно, ведь женевские войска совсем недавно вошли в русскую армию — сказывалась муштра Орлова и иная идеология.

Однако страшнее голода была информационная слепота.

— Пусто, Петр Алексеич, — голос Ушакова с каждым докладом становился все печальнее. — Третий разъезд не вернулся. Ушли на рассвет, десять верст форы — и тишина. Ни выстрелов, ни тел, ни коней. Словно растворились в воздухе.

Мы двигались на ощупь, как слепые котята в темной комнате, набитой капканами. Лесополоса на горизонте могла скрывать батарею артиллерии, а могла быть просто лесом. Неизвестность выматывала.

— Нас ведут, — я развернул карту на походном столе, подсвечивая маршрут масляной лампой. Петр сидел напротив, сжимая кружку. — Как баранов на бойню. Отсекают «глаза», морят жаждой, сбивают темп. Кто-то очень умный выстроил для нас коридор. Я не вижу его, не могу просчитать. Этот гад, кем бы он ни был, не лезет в геройство. Он бьет по желудкам. И это очень необычно.

Царь поднял на меня взгляд.

— Значит, ускоряйся, — прорычал он. — Раз нас загоняют в ловушку, надо влететь в нее и пробить стену до того, как захлопнется дверь. Лион — это склады, отдых. Прикажи людям забыть про сон. Загоним лошадей, бросим отставших, но дойдем.

Ставка ва-банк. Какая-то логика в этом была. Не назад же бежать, в Женеву. Других карт у нас на руках не осталось. Темп марша взвинтили до предела, превратив движение войск в гонку со смертью. Солдаты падали от изнеможения, стирали ноги в кровь, но продолжали идти, подгоняемые страхом и надеждой на спасение за