"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

И, наконец, наш синий брусок встал между двумя красными. Жалкий, одинокий кусочек дерева в тисках гигантов.

— И центр. Мы. Точнее, то, что от нас осталось. Двенадцать-тринадцать тысяч бойцов на плоскости стола. Противник имеет пятикратное превосходство в живой силе. И тотальное — в ствольной артиллерии. У нас в активе — десяток «Бурлаков» и темп стрельбы. Всё.

Указка полетела на стол. О двадцати тысячах французов-перебежчиков я намеренно умолчал.

— Предложения?

— Глухая оборона! — выкрикнул капитан Штайнер, один из швейцарцев. — Вгрызаемся в землю! Мы умеем держать удар!

— Чтобы что, капитан? — я устало потер переносицу. — Они не полезут на рожон. Они просто возьмут нас в кольцо и начнут методично перемалывать осадными калибрами. «Бурлаки» — отличная мишень для их пушек. Через три часа от нас останется фарш перемешанный с землей. Оборона в котле — это не выход.

— Тогда прорыв! — вскинулся Орлов, хлопнув ладонью по столу. — Ударным кулаком!

— Куда, Василий? — я ткнул указкой в карту. — На юг? Увязнешь, а вторая армия зайдет в спину. Клещи захлопнутся, и нас раздавят.

— На север тогда!

— Их пехота встретит нас стеной свинца. Мы застрянем в их каре, как нож в засохшей глине. Итог тот же — уничтожение.

Я обвел взглядом их потемневшие, осунувшиеся лица.

— Военного решения задачи не существует, господа. Любой ход, продиктованный классической тактикой, ведет к разгрому. Вопрос стоит иначе: сколько времени мы продержимся и, главное, сколько крестоносцев заберем с собой в ад.

Опустившись на стул, я снова уставился на карту. Смертельная ловушка. Я чувствовал злое, холодное уважение к конструктору этого капкана. Меня переиграли. Чисто, технично, без шансов на апелляцию. Оставалось одно — умереть так, чтобы эта победа встала противнику поперек горла костью, которую невозможно проглотить.

Что-то я в последнее время стал фаталистом, еще с того момента в шатре Савойского.

Петр, застывший изваянием, распрямился во весь свой огромный рост. Никакой истерики — только пугающее спокойствие.

— Значит, смерть, — голос царя прозвучал тихо, отчетливо. — Добро. Примем бой. Но ляжем так, чтобы они захлебнулись нашей кровью. Чтобы в Лондоне и Вене еще сто лет бабы пугали именем русского солдата своих щенков.

Тяжелая шпага, сверкнув в полумраке, с хрустом вошла в столешницу, пронзив центр карты.

— Готовьте людей, господа.

Он был готов к финалу. А вот мой мозг отказался подписывать капитуляцию. Голова работала на предельных оборотах, отбрасывая сложные тактические схемы одну за другой. Всё не то. Слишком долго, слишком ненадежно. Требовалось что-то примитивное. Грубое.

Взгляд зацепился за единственную точку, имевшую значение. Холм к северу, увенчанный штандартом с английским львом. Командный центр. Мозг вражеской армии. Там, попивая вино, расположились Мальборо, Харли и предатель Филипп, готовясь наблюдать за нашей агонией как из театральной ложи. Они уверены в своей неуязвимости. И именно эта самоуверенность — критическая уязвимость их обороны.

Витебск. В чем был ключ? Не в толщине брони, а в психологии. Шок. Гусары знали, как рубить пехоту, но их матрицы поведения рассыпались при виде стального монстра. Мы победили иррациональностью. Значит, нужно повторить. Создать «черного лебедя».

— Постой, Государь.

Петр, уже раздававший команды Орлову, резко обернулся.

— Есть шанс, — выдохнул я. — Один на тысячу.

Я выдернул царскую шпагу из карты.

— Мы не будем прорываться. Мы не будем сидеть в обороне. Мы нанесем точечный удар. Сюда. Как под Витебском.

Острие клинка уперлось в холм вражеского штаба.

— Петр Алексеевич, красиво, — первым подал голос Орлов, скептически щурясь. — Но «красные мундиры» — не шляхта. Их пехота — каменная стена. Они дадут залп, второй, третий. Не дрогнут. Мы можем просто не доехать.

— А мне плевать, побегут они или нет, Василий, — парировал я. — Мне нужно, чтобы они смотрели на нас. И стреляли в нас. А не в спину уходящему Государю.

Я развернулся к Орлову, глядя ему в глаза.

— Василь. Мне нужен один «Бурлак». Самый резвый. И десяток твоих лучших головорезов. Весь боекомплект к «Шквалам». Грузи под завязку.

В глазах Орлова начало разгораться понимание.

— Мы пойдем по прямой, ночью. Проломим строй и выйдем к подножию их холма. Задача — создать локальный хаос максимальной плотности. Заставить офицеров, включая самого Мальборо, забыть о битве и пялиться на ревущее чудовище у себя под носом.

Сделав паузу, я перевел взгляд на Петра.

— У нас будет минуты три. Пока их внимание сфокусировано на мне, вы с основной армией и остальными машинами бьете в стык. Между англичанами и австрийцами. Там самое слабое звено. Рвете дистанцию и уходите.

В шатре стало тихо. План был не просто дерзким. Он был суицидальным. Я предлагал размен: моя жизнь и жизнь экипажа за спасение ядра армии.

— Государь, это безумие! — голос Меншикова сорвался на визг. — Генерал предлагает пожертвовать собой и лучшими людьми. Ради чего? А если прорыв захлебнется? Мы потеряем всё: и Смирнова, и технику, и время!

— Да, — кивнул я. — Это билет в один конец. Но это единственный способ вырвать Государя из пасти этой мясорубки.

Я рассчитывал как минимум и с Орлеанским герцогом поквитаться. Я впервые не видел хоть какого-то выхода. Его просто не было.

Все взгляды скрестились на Петре. Решение было за ним. Царь молчал долго, желваки на его скулах ходили ходуном.

— Решил умереть за меня, генерал? — спросил он тихо, но от этого тона мурашки побежали по спине. — Похвально. Только я своих генералов на убой не посылаю. Я веду их в бой.

Он резко развернулся к ошарашенным офицерам.

— Пойдешь ты. И я. На двух машинах. Удвоим плотность огня. И шансы прорваться.

Моя челюсть едва не встретилась с полом. Он превратил героическое самопожертвование в коллективное самоубийство.

— Исключено, Государь, — выдохнул я.

Одно дело — камикадзе-генерал. Другое — самоубийство Императора. Штаб загудел.

— Ваше Величество! — голос Меншикова дрожал, срываясь на фальцет. — Опомнитесь! Вы не имеете права!

— Государь. — Я вздохнул. — Сейчас твоя гибель здесь — не героизм. Это дезертирство. Это государственная измена высшей пробы. Ты предаешь Россию, реформы, сына. Твоя задача, Государь, — выжить.

Мы сверлили друг друга взглядами. Я видел, как в нем борются два начала: яростный берсерк, рвущийся в драку, и холодный политик, понимающий правоту