"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

Битвы, битвы… маленькие сражения. Средние. Крупные. Затишья-перемирия, когда неизбежной казалась победа Крона.

Усмехающаяся Ата: «Я слышала, ты пыталась сыграть на жалости? Разрыдалась у него на глазах. Скажи, какой у него был взгляд? Ну, скажи? Там было про бабские сопли? Хорошо, я не буду требовать невозможного. Он никого не любит. Сделай его своим любовником — и пояс твой».

Пленить тело всегда проще, чем дух. Тело слабое, глупое. Не слушает доводов разума, голоса сердца тоже слушает не всегда. Любовь знает: страсть — проще всего. Одна вспышка, потом развить в привычку, потом… кто знает, что там потом!

Ах, как она ждала его в следующий раз! И ведь как назло — появлялся редко, носился со своим черным лавагетством, но потом все-таки явился.

Ворвался во дворец ночным вихрем — не хуже своей колесницы — пронесся по опустевшим коридорам. Грохнул далекой дверью своих покоев.

Когда Афродита, выбравшая убор (нежно-голубой, легкий, многое приоткрывающий и многое сулящий), скользнула в комнату — ей в горло с порога уперлось острие меча.

— Чего надо?

Меча она не испугалась. Знала: Амфитрита ходит в синяках, потому что Посейдон частенько несется по ночам в битву. Зевс просыпался от каждого шороха, тянулся к любимой лабриссе, лабрисса всегда располагалась возле ложа, без нее он не приходил даже к Киприде…

Отвела лезвие, чарующе улыбнулась в мокрое после омовения лицо Черного Лавагета. Пропела слаще кифары любого аэда:

— Тебя давно не было на Олимпе, Ужасный. Ты путешествовал… бился…

— Убивал, — поправил он сухо, недружелюбно глядя на нее. В лицо, хотя должен был — ниже. Мать-Гея, подумалось с огорчением. Он что, каменный?! Афродита подпустила в голос мягкости, и слова полились теплыми струями летнего дождя:

— Убийства — тоже труд. Быть Страхом — тоже битва. После битв воину нужен отдых. Омовение… — она с легкостью покрыла разделявшее их расстояние, положила руки на плечи, встала на цыпочки, чтобы ее губы оказались возле его уха, — пища… горячий огонь в очаге… ложе…

— Угу, — услышала она еле слышно и неопределенно. «Хороший знак?» — усомнилось сердце.

— …женщина на нём, — она теснила противника к победному рубежу. Недовольно отметила, что ложе недостаточно пышное (какой это плацдарм победы?!), устлано какими-то шкурами, ну, ладно, ради выигрыша в этой войне можно потерпеть. — Ты не юнец, Аид. Ты понимаешь, зачем я пришла. Пришла, чтобы остаться…

Ах, как это прозвучало! Пламя в очаге — и то поднялось, зашлось ярко-алым огнем страсти, языки вытянули шеи из очага в праздном любопытстве: вот оно! Противник безмолвствует! Сражен! Отступает!

Он опустился на ложе, не пытаясь снять ее руки с плеч. Пробормотал:

— Ну, оставайся… — и она легко вспорхнула с ложа рядом с ним, изящно повернувшись, сбросила с плеч легкое одеяние, чтобы он мог оценить…

Когда она обернулась, он спал. Мертвенным, тяжелым сном, сжимая в пальцах меч (когда успел уложить его по левую сторону?!), второй рукой вцепившись в одеяло, будто боялся соскользнуть на землю во сне.

— Аид? — окликнула она, переступая с ноги на ногу.

Подлец Кронид отозвался тихим всхрапом.

«Не победа…», — устало вздохнуло сердце. Афродита протянула руку — потормошить спящего — посмотрела на меч, отдернула руку. Подумала мстительно: ничего, голубчик. Утром проснешься — всё равно будешь моим. Только устроиться на этом проклятом жестком ложе… да, в соблазнительной позе. Жаль, нельзя пристроить ему голову на плечо. Ну, ничего, главное — проснуться раньше него или вообще не засыпать…

Перед тем, как смежить веки, Афродита явственно услышала хихиканье и шелест крыльев, почему-то показалось — белоснежных.

Разбудило ее встряхивание за плечо. Синяки останутся, — в полусне подумала Киприда, прежде чем открыть глаза и обнаружить над собой лицо Старшего Кронида.

Брррр…

— Посейдон на Олимпе? — вопрос продрал холодом по коже еще больше. Непонятностью. Неуместностью. Какой Посейдон, она же должна ему сейчас сказать, что нужно продолжить ночь…

— Н-нет…

— Сволочь, — выбросил сквозь зубы Кронид. Развернулся, в три шага пересек комнату и исчез за дверью. Только сейчас Афродита поняла, что он стоял в хитоне, при доспехах и опоясанный мечом.

А синяки на плече всё-таки остались — долго сгоняла примочками, по-лавагетски ругаясь сквозь зубы. Думала: ну его, этот пояс. Ну ее, эту Ату. А Кронида — его вообще… в этот, в подземный мир! Правда, толку-то, он же и так туда шастает…

И как это он еще не посватался к воинственной Афине, — истекала ядом Пеннорожденная. Влюбленный в войну чурбан. Солдафон! Его — любовником?! Да один раз с таким… ни за что, да!

— Не получилось, да? — сочувственно кивнула Ата в день победы над титанами. Афродита засверкала зубами, блеснула золотом волос: что?! о чем?! А, об этом, мрачном… который заздравную чашу, как заупокойную поднимает?! Ой, нашла о чем, в праздник-то!

— Дорогуша, мне и Ареса хватает! И… — завела глазки, но не стала перечислять, а то вот, Геба недалеко, а у нее слух ого-го какой, все имена тут же ревнивому Эниалию и выложит. — А с этим… ставка больно высока.

— Правда, — задумчиво согласилась Ата, начиняя оливками пухлый рот, — меняю ставку. Один раз. Одна ночь — и пояс твой. Согласишься, Любовь?

Афродита повела плечами неопределенно, встала с остальными, закружилась в танце, в вихре восхищенных, масленых взглядов.

Любовь обожает вызовы. Преграды. Сложности. Какая радость очаровывать тех, с кем это легко?

А здесь просто не нужно спешить. С таким противником нужны союзники. Поле битвы — получше.

Таланты терпения, гекатомбы хитрости…

Кто сказал, что любовь не умеет ждать? Умеет — когда ей брошен такой вызов.

Союзники прибавлялись один за другим. Нереида Левка — молодец, вовремя ушла с дороги. Зевс — решил, что брата непременно нужно женить. Безутешная Деметра — настоявшая на том, чтобы дочь вернули ей на восемь месяцев…

Персефона, брезгливо поджимающая губы при упоминании о муже.

Арес на ложе пространно повествовал о кровавых подробностях битв. Афродита щебетала восхищенно: «Ах, какой ты храбрый, какой искусный! Ах, эта Афина ничто рядом с моим Эниалием!» А сама выжидала, готовила удар: подождала, пока Персефона уничтожит Минту, выждала почти восемь месяцев, чтобы голод тела стал невыносим…

И обрушилась со всем мастерством: ароматом волос, тонкой улыбкой, дразнящими прикосновениями, чувственным шепотом: «Ты разве не соскучился по женской ласке?», многообещающим румянцем на щеках, легким движением обнаженных плеч: «Какой