"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

Бабушка будет тогда плакать. Она это очень часто делает, особенно когда мама с Макарией приезжают, еще чаще (и больше, всеми дождями) — когда уезжают обратно. Макария пока еще не нашла ответ на вопрос — почему бабушка плачет, а сама Деметра говорит: «Потому что когда очень любишь — трудно отпускать от себя».

— Мой папа не плачет, — с достоинством сказала Макария в ответ. — А отпускает же на восемь месяцев.

Деметра тяжко вздохнула и прикрыла глаза, как будто пыталась что-то удержать во взгляде. Макария много раз пыталась рассмотреть — что? Видела глупости какие-то — как будто бы пир, прикрытый темной тенью давней боли, скрытый за попытками казаться веселой…

Бабушка ласковая, щедрая и добрая. Только очень наивная. И не любит слушать про подземелья. Наверное, она любит сажать цветы: каждый раз, как Марпесса, волоча ноги, возвращается с Макарией с прогулки, бабушка смотрит на лицо нимфы — и предлагает внучке: а давай цветочки выращивать?

Макария соглашается, потому что Деметру это радует. И потом можно будет вырастить в подземелье — показать маме, это ее порадует тоже.

А еще отцу, только она пока что не поняла, какие ему нравятся цветы.

Может, как и ей самой, — никакие особенно не нравятся?

Макария, когда выращивает цветы, все время отвлекается на свои мысли, а эти мысли — прямо как змеи, которые в Стигии. Как поползут в разные стороны — только следить успевай.

— Зачем ты выращиваешь такие багряные, детка? Они как кровь или огонь…

— Ой, это я так, нечаянно… — Просто подумала, что отцу понравятся цветы, похожие на Флегетон. — Бабушка?

— Да, милая?

— Ведь цветы так коротко живут. И потом умирают.

— Чтобы дать жизнь другим, моя милая…

— Да, только иногда их срезают. Или рвут. Им больно, когда их рвут? Заплетают в венки, или, или…

В глазах у Великой Деметры — испуг: как ответить?! Нимфы каждый день убивают цветы, сплетая их в венки, выстилая дорожки под босыми ногами. Пускают по воде ручьев.

— Я буду рвать их аккуратно, — старается сделать лучше Макария. — И петь, чтобы они умирали без боли.

Улыбка застывает на губах Деметры — двумя трепещущими лепестками.

Вечером, когда Макария возится в саду, тихо напевая что-то веселое в головки тюльпанов, приходит мать. Обнимает мягкими руками, обволакивает волосами, смешивая огонь с огнем, окутывает сладким ароматом нарцисса.

— Не надо говорить с бабушкой о смерти.

Макария мать любит, но некоторых слов ее не понимает. А в объятиях сидеть приятно, и не хочется задирать подбородок, чтобы увидеть взгляд.

— Разве бывает жизнь без смерти?

С мамой приятно, с ней можно говорить о чем угодно, даже об отце, о котором вообще почему-то никто не хочет говорить. И досыта вспоминать подземный мир, где — это жалко — нет звезд и светлячков. Темный, полный тайн, недосказанности, манящий многообразием растворенных в воздухе улыбок, колдовскими огнями, словами с пропастью смыслов…

— Это две разные стороны. Две разные половины, — материнские руки баюкают, и Макария с удовольствием отдается этому ощущению, — Это очень трудно — когда жизнь расколота на две половины. Это… очень…

— Тогда я сделаю так, чтобы моя жизнь была цельной. Хочешь, мама?

Мама, конечно, хочет. Мама хочет дочке самого лучшего, потому обнимает еще крепче.

Макария тихо сопит в мамино плечо и думает: чтобы жизнь стала цельной, мне не хватает еще одних рук. Меня обнимает только весна.

Но отец — в подземном мире, недосягаемый и неуловимый, как подземный мир.

Читать взгляды отца Макария пока что научилась плохо. Знает только: он радуется, когда они с матерью опять спускаются — на четыре месяца. Встречает их колесницу. Сильными руками снимает дочь с нее.

И ускользает, неведомый и почти чужой, Владыка Подземного Мира, давший ей жизнь и умение читать взгляды. У Владык много забот: судить тени, решать дела подданных, осматривать свои владения.

Мать говорит о цветах, об Олимпе, о солнце, о своей свите, о смертных и дальних краях. Отец говорит мало или не говорит вовсе, только смотрит, и в глазах у него — глухая, силой воздвигнутая стена, за которую обязательно надо пробиться. Ну, или пролезть.

Макарию очень интересует все, что скрывается за запертыми стенами.

Поэтому за советом она идет не куда-нибудь — к Танату Жестокосердному.

* * *

Отцова посланца трудно застать в его дворце. Он всё больше на поверхности: отнимает жизни своим клинком. Макария подумала о клинке, посмотрела на ладошку и вздохнула: мать не разрешала заводить меч. А ей хотелось давно, ещё с того пира, когда она коснулась меча Таната. И непременно такой же, с лезвием, поющим под пальцами.

В этом подземном дворце она еще не была, а потому вдоволь набродилась по коридорам. Приветливо кивала теням (почему олимпийские их так сторонятся? А, вообще, они даже Эриний сторонятся. Или тетку Медузу, странные эти олимпийские…). Коридоры были бесконечными, пустыми и серыми, с вольно гуляющими в них сквозняками, со щелями — в ладонь. Макария осмотрела каждый. Потом с интересом оглядела мегарон, увешанный по стенам чем-то, сплетенным из прядей волос. Бесконечность сплетений заворожила ее — наверное, так выглядит пряжа мойр после того, как прервется. Нахмурившись, Макария тронула одну прядь — отдернула пальцы, услышав хриплый, предсмертный стон. Другую, чёрную (хрип), седую (отчаянный вопль), длинную золотистую (женский визг).

Волосы были наполнены криками, которые в них запутались.

— Несправедливо, — сказала она, когда из-за спины повеяло холодом. — Разве смерть — не продолжение жизни?

— Царевна, — сухо уронили за спиной. Убийца, кажется, не особенно удивился, застав ее в собственном мегароне. — Твоя мать будет тревожиться.

Слова через силу — Убийца еще неразговорчивее отца, за него-то, наверное, меч разговаривает. Макария обернулась, чтобы привычно поймать взгляд, но бог смерти не смотрел на нее. Отвернулся к столу, куда незаметная тень только что пристроила чашу с кровью. Подцепил чашу, сделал глоток.

Небрежным движением ладони вышвырнул из воздуха гору прядей — разноцветных, длинных и коротких, испятнанных кровью и блестящих…

— Зачем? — спросила Макария, задумчиво рассматривая покрывало из волос.

Если подземных спрашивали серьезно — они так и отвечали. Не прикрываясь смешками или пустой болтовней, как олимпийцы. Это Макарии очень нравилось.

— Чтобы не забывать. Забывать, кто ты, нельзя. Никогда.

Макария опять повернулась. Вперила взгляд в железные перья. И наконец вспомнила, зачем