"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

— А спать с той, которую не хочешь? — спросил он холодно.

«Поражение», — всхлипнуло сердце. Армия бежала, полуголодные воины попрятались по оврагам, стрелы заржавели в поле. Стены этой крепости не прошибешь: кованы из черствости напополам с упрямством…

Он всё ходил по комнате, ерошил волосы. Она сидела на его ложе — подобрав ноги и глядя с удивлением.

— Какого Тифона? — дождалась вопроса. — На кой-тебе? Тот спор с Атой?

Как будто Обман могла утаить что-то от дотошного ученичка.

Афродита легким движением смахивает ресничку со щеки. Убирает из памяти постыдное: свой задыхающийся голос.

— Ты… ты… лавагет — и не понимаешь?! Ты — знаешь, каково терпеть поражения? И не понимаешь?

И его насмешливый взгляд, проникающий в самую глубину. Ровный голос:

— Воины обычно умеют отличать поражения от побед. Мне нужно готовиться к встрече жены. Возвращайся к себе, богиня… любви. И передай Ате, что спор закончен, и пояс останется у победительницы.

Наверно, не буду об этом, думает Афродита, оглядывая собеседниц. О моменте, когда они посмотрели друг другу в глаза — это не надо, лишнее. Тем более — бррр, вспоминать не хочется. И о том разговоре с Персефоной, много позже, после ссоры двух цариц… («Хочешь нектара, дорогуша? И не слушай Геру, она бесится, потому что ее муж не любит», — «А меня, можно подумать…» — «А твой от тебя без ума. И не спорь с любовью, дорогуша, она этого не терпит!»).

— Поражение, — весело признала Афродита, разводя руками.

Потянулась за гребнем, провела по волосам, заставив их заискриться.

Геба прыснула, закивала, прикрыв рот рукой. Пробормотала что-то невнятное: то ли о встрече с Иридой, то ли о свидании с Гермесом. Бочком-бочком — и за дверь. Побежит разносить, — вздохнула Афродита, рассеянно поглядывая на себя в зеркало (ах, какие ямочки на щеках). К вечеру весь дворец знать будет… Ну, и хорошо. Персефона еще дуется на ту историю с Адонисом. Услышит о верности подземного муженька — дуться перестанет.

На проигравших не обижаются.

Афина ушла следом (какие-то дела, то ли с философами, то ли с войнами). Напоследок усмехнулась многозначительно.

— Надеюсь, до Ареса эта история не дойдет. У него, в конце концов, гораздо больше поражений в битвах.

Макария осталась. Нашла в ларце ожерелье из черного и белого жемчуга, теперь весело щелкала жемчужинками — восемь-четыре-восемь…

Похожа, — думала Афродита, молча глядя на нее. Очень похожа. Не умеет проигрывать, как и он. Кто бы ни был избранником юной Макарии — лучше бы ему не трепыхаться.

— У тебя красивый пояс, о Киприда, — лукаво сказала наконец подземная царевна. — Можно посмотреть?

Улыбнулась, обвела пальчиком тонкую вязь цветов, кованых из золота.

— Однажды Деметра Плодоносная сказала, что моему мужу очень хорошо удались эти лилии, — призналась Афродита заговорщицким шепотом. Взбила волосы и легкомысленно добавила: — А Гера говорила, что тюльпаны тут чудо как хороши.

— Потому что ни одна из них не помнит, как выглядят асфодели, — кивнула Макария. — Это работа подземных кузнецов.

— Чудесный пояс, — подтвердила богиня любви. — Красивый, удобный…

— …очаровывает того, на ком окажется, — в тон подхватила царевна подземного царства. — Ата отдала его…

— Ата отдала его победительнице, — Афродита надела пояс и с очень довольной улыбкой покрутилась перед зеркалом. — Все в подземном мире знали: твой отец обожает свою жену. То есть, покорен моей стихии. Запомни, милочка: любовь проигрывать не умеет.

Только взглядом (Макария)

Пир был оборотнем.

Оборотень прятал под пестрым опереньем радости и веселья змеиную кожу: отвращение, недоумение, презрение. Перьев было мало, и холодная чешуя лезла наружу, норовила кинуться в глаза: мелькала в изгибах губ, двусмысленности тостов, натянутых усмешках.

В этом месте даже гимны звучали опасливо — словно златокудрый Аполлон все время хотел обернуться через плечо, распевая их. Не маячит ли там, за спиной, опасная тень?

Очаги — и те полыхали принужденно, уверенные, что им здесь не место. В выстывшем зале, увитом цветами с поверхности. Цветы ежились, печально поникали головками прямо на глазах, просительно тянули лепестки к своей госпоже.

Будто чувствовали, что их развесили там, где еще недавно плавно покачивались на сквозняке полотна.

Свитые из прядей волос.

— А ты что — правда будешь тут жить?! — в ужасе прошептала Артемида. Макария тихонько засмеялась, отбрасывая на плечо драгоценную, переливающуюся золотом и рубином ткань покрывала*.

— А что? Разве это не подобает моему статусу? Жуткая, подземная…

Артемида смотрит с укоризной, Афина — с мудрой усталостью. Наверное, они еще долго будут все считать блажью, — думает Макария. Все мои выборы, с того, самого первого, давнего — до этого. Ничего не поделаешь. Я не умею стискивать губы, как мама — с почти детской непреклонностью. Не умею смотреть как отец — взглядом, от которого чувствуешь себя Атлантом с небом на плечах.

Умею улыбаться, ускользающе и лукаво, и прятать черноту глаз под медными ресницами (так не видно опасности). Смеяться, петь, танцевать, подшучивать над нимфами.

Так уж бывает: если ты даже к смертным приходишь с пением, тебя вряд ли будут воспринимать всерьез. Что с того, что богиня смерти, если смерть — блаженная? Они все еще думают, что я забавляюсь. Даже сегодня.

— Нет, правда, сейчас тут совсем неплохо. Видела бы ты, что было два дня назад…

Афродита, укутавшая плечи накидкой из шкуры барса, тихо охает. Наверное, представила.

А Деметра вот, было дело, в крик ударилась.

Держалась как могла. Кусала губы — не выдать себя при внучке! Отворачивала припухшие глаза (Персефона до сих пор отказывалась рассказывать дочери, что было, когда Деметра узнала. Подземная царица так и сказала: тебе спокойнее будет). Поприветствовала Аида с вымученной, выстраданной любезностью.

А увидела зал — испустила придушенный вопль-рыдание.

— Это?! В этом… толосе?! Деточка моя, как же, как же…

Макария сочувственно вздыхала. Гладила бабушку по локтю, подсовывала ей тряпочки, смоченные душистыми притираниями — чтобы щеки не горели от слез. Только когда услышала «…похоронить себя здесь… с этим…» — тихо выговорила:

— Многие подземные архитекторы строили при жизни именно гробницы. К тому же мы под землей.

И Деметра охнула, взяла себя в руки. Потерла щеки, прошла вдоль серых неживых стен, неодобрительно цокая языком. Покосилась на полотна из разноцветных прядей («Дрянь какая!»). Обернулась к Макарии с заранее обреченным видом.