Русская весна - Норман Ричард Спинрад

— Уж можете в это поверить! — подтвердил хозяин. А что, Бобби, у твоих родителей есть деньги? Я могу устроить вам сотню акров всего в семидесяти милях от Ла Паса, но надо поторопиться, потому что лучшее давно продано, а когда наши мальчики войдут…

— Папа!

— Давай-ка, сынок, выпей! — Дик Спэрроу вручил Бобби стопку и солонку. — За смелых парней, которые принесут нам богатство! За большую Калифорнию! За большие события!

Бобби поморщился, но все же посолил руку, лизнул ее и опрокинул в себя весьма крепкую жидкость, после чего тоже впился в лимон. И не стал отказываться, когда хозяин разлил по второй. Бобби понял, что здесь это будет ему необходимо.

…Обед состоял из огромных порций салата — в основном из незнакомых Бобби тропических фруктов, жареного цыпленка в остром коричневом соусе, шоколадного торта и жутких сентенций оголтелого господина Дика Спэрроу.

После обеда миссис Спэрроу показала ему комнату Тода на втором этаже, увешанную плакатами и фотографиями военной техники. Потом они вчетвером посмотрели кошмарный фильм «Война за свободу» — еще одну версию современной истории, согласно которой Америка одержала победу во Вьетнаме благодаря вполне законному применению тактического ядерного оружия. Дик Спэрроу не умолкал; он орал насчет недвижимости в Латинской Америке, европейского загнивания, американского возрождения, золотого будущего Калифорнии и чтоб япошек поставить на место.

Наконец супруги Спэрроу удалились, оставив Бобби и Эйлин одних.

— Ну и дела, — пробормотал Бобби.

— Папа хорош, а?

— Как ты все это терпишь?

Эйлин рассмеялась:

— Не так уж и терплю. С чего б я, по-твоему, училась в Беркли?

— Пробудем в Л-А еще три дня, и я кое-что тебе здесь покажу; будешь знать, по крайней мере, какая чаша тебя миновала, — сказала Эйлин после завтрака. — Начнем с университета.

Они прошли немного пешком, спустились в подземку и вышли через две остановки напротив входа в обширный кампус[66].

— Все задумано так, — пояснила Эйлин, — чтобы приучить студентов пользоваться подземкой, но уважающий себя троянец скорее погибнет, чем поедет на чем-нибудь, кроме собственной машины.

— Троянец?

— Это название бейсбольной команды. Наверное, по имени какого-то древнегреческого шовиниста? А еще это марка презервативов, правда?

Лос-Анджелесский университет являл собой огромное скопление низких зданий и невысоких башен; походило это скорее на заводскую территорию, чем на студенческий центр, как представлял его Бобби. Мрачного вида мексиканцы средних лет за несколько долларов возили студентов из здания в здание на велосипедах с колясками.

— Почему они сами не ездят? — спросил Бобби. — Университет действительно огромен!

— На велосипедах-то? — воскликнула Эйлин. — Это тебе не третий мир, здесь живут американцы. Гринго!

Побродив по городку, они позавтракали чем-то отвратительным в одном из университетских кафетериев.

— Это отобьет у тебя последнее желание тут учиться, — сказала Эйлин.

Бобби уже начал кое-что понимать. Гигантский кампус был набит битком: в нем училось около шестидесяти тысяч человек, по большинству — выходцы из стран третьего мира. Аккуратно подстриженные, в джинсах или шортах и фирменных «троянских» рубашках, они группами, с мрачным видом, маршировали из здания в здание. Поражало количество студентов в военной форме — многие оплачивали четыре года учебы четырехлетней службой в армии.

— Это не совсем то, что я ожидал увидеть… — пробормотал Бобби.

— А что ты ожидал?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Это больше похоже на какую-то фабрику.

— Так оно и есть! — согласилась Эйлин. — Фабрика по превращению инженеров, техников, солдат и всех прочих в колесики Большой Машины Зеленых Бумажек.

Назад возвратились тоже на метро. Матери не было дома — уехала за покупками или еще за чем-то, и они смогли заняться любовью в комнате Эйлин, что несколько скрасило им время. Но мысль о предстоящем обеде наполняла Бобби ужасом.

— Ладно, поедем в город, — согласилась Эйлин.

Они побывали в огромном Чайна-тауне[67] — скопище восточных лавок, голографических шоу и китайских ресторанчиков, вкусно поели. Прошлись по Голливудскому бульвару, глазея на кинозвезд, гуляющих по тротуарам.

— Поездка сюда не считается, — заявила Эйлин, — если не посмотреть Малхолэнд Драйв.

Они покатили дальше, в горы, через Голливудские холмы — цепь невысоких гор, застроенных странными домами, иногда висящими над обрывами ущелий. Малхолэнд Драйв оказался дорогой, идущей высоко вверху, по хребту Санта-Моника. Она протянулась отсюда до океана и тоже шла над обрывами. Одно из последних мест в окрестностях Лос-Анджелеса, где ловкачам не дали понастроить всякой халтуры, объяснила Эйлин. Она была убеждена, впрочем, что папаша сюда вот-вот прорвется. Эйлин остановила машину на утрамбованной несколькими поколениями автомобилистов площадке. Они вышли.

Темные плечи гор опускались в обширную долину, от края до края усыпанную миллионами сверкающих огоньков, словно гигантская светящаяся медуза. Нескончаемыми потоками неслись навстречу друг другу красные и белые огни автострады. Над всей долиной сияло золотое зарево, вытесняя черноту ночного неба. И там, в вышине, медленно плыли огни самолетов и вертолетов.

Бобби казалось, что перед ним огромный, сотворенный человеческими руками организм — безмерный, полный энергии, пульсирующий и неизъяснимо живой.

— Ч-черт! — выдохнул Бобби, чувствуя победоносную и безумную силу этого зрелища.

В этот момент он понял, что такое — быть американцем; ощутил себя частью этой страны, ее судьбы, ее будущего — к добру или худу. Страны, сохранившей пусть искаженный и изломанный, но великий созидательный дух.

— Ну, поехали. — Эйлин дернула его за рукав и потянула в машину.

— Чего? — Бобби еще не пришел в себя.

— Поехали! Нам пора испробовать все, что здесь полагается!

— Чего там еще пробовать?

— Трахнуться в машине. Народ ездит сюда для этого уже сотню лет, понял?

Бобби несколько опешил — двухместная машина Эйлин была явно тесновата, но ему, уже в который раз, пришлось подчиниться.

В субботу Бобби уговорил Эйлин сходить на бейсбол. В понедельник они уезжали в Беркли, и это была последняя возможность увидеть Доджер-стадион. Зрелище стоило затраченных усилий, во всяком случае, для Бобби. Стадион Доджера был одним из трех, где большие соревнования проводились на естественном покрытии, да и публика представляла немалый интерес. В центральном нижнем секторе чинно расселись разодетые англосаксы, ошеломительные шлюхи и настоящие телевизионные знаменитости. На открытых трибунах бесновались мексиканцы и черные, благоразумно поделившие между собой секции. Отдельно, наверху, сидели военные, пришедшие на матч за полцены. Остальная часть стадиона досталась организованным болельщикам. Тысячи людей поднимали щитки, из которых складывались картинки — эмблема Доджера, реклама, американский флаг и даже машущий крыльями орел — с герба США.

…В воскресенье один из школьных друзей Эйлин пригласил их на пляж в Малибу. Рано утром они влились в кошмарный транспортный поток, спустя полтора часа с трудом