Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Я подскочил ближе, и одного взгляда хватило. Губы у парня отливали синевой, грудь ходила ходуном, а воздух он тянул со свистом, тонким и жутким, какой бывает, когда трахея смыкается.

Круп. Или горловая жаба, как зовут её здесь. Плёнка закрывает собой горло, и человек задыхается.

— На лавку его, живо! Голову запрокинуть! — крикнул я.

Мужики свалили парня на лавку. Он выгнулся, глаза закатились, пальцы скребли доски.

— Пропустите! — раздался за спиной тяжёлый голос.

Робек протолкался к лавке, склонился над парнем и вдруг переменился в лице.

— Панкрат… — выговорил он глухо. — Господи! Панкрат.

Он знал этого парня. И судя по тому, как дрогнул обычно спокойный голос Робека, знал главный лекарь этого парня близко.

— Он у меня в помощниках ходил, на Камчатке, оспу вместе прививали, — Робек не отрывал глаз от синеющего лица. — Недели три-четыре назад только с моря вернулся, сыскал меня, работы новой просил. Ох, а ведь и в самом деле он тогда бледный был. Но мы мельком виделись.

Вот, стало быть, отчего парня приволокли именно к нам. Знали, что тут его давний хозяин и заступник.

Робек прижал пальцы к горлу Панкрата, вслушался в свист и словно окаменел.

— Гортань затворяется наглухо, — проговорил он. — Одно спасение осталось. Вскрыть дыхательное горло, впустить воздух ниже затвора. Да только я о том лишь в книгах читал, у немцев да французов. Своими глазами не видал ни разу, и в России, сколько знаю, за такое ещё никто не брался, — он поднял на меня тяжёлый взгляд. — Гиблая затея. Но иной нет.

И он принялся засучивать рукава. Старый лекарь собирался резать сам, впервые в жизни, по одной книжной памяти. Мужества ему было не занимать. А вот времени на пробу у Панкрата уже не оставалось.

Горлосечение. В моей эпохе это называлось трахеостомией.

Но Робек мог знать о горлосечении только понаслышке. Как о диковине из чужих трактатов, и не ведал, с какого конца к нему подступиться.

Зато я ведал.

В моём веке эту операцию умел проводить всякий лекарь, и руки мои помнили её сами. Знал я и то, чего не знал Робек. В здешних краях до горлосечения дойдут ещё нескоро, лет через сорок, и первым отважится на него один-единственный хирург. А Панкрат задыхался здесь и сейчас.

— Я сделаю, Михаил Михайлович, — сказал я. — Знаю как. И средство знаю вернее. Резать надо выше, меж хрящами. Там кожа тонка и крови мало, до горла рукой подать. Низкий разрез тут не годится, с ним не поспеть. Дайте нож и держите парня крепко.

Робек глянул на меня так, точно увидел впервые. Он помнил ногу майора, помнил, как я вытащил безнадёжного из-под самой косы. Мгновение он взвешивал, и учёный в нём пересилил оторопь от такого заявления.

Я прекрасно понимал, что Робек задаст мне немало вопросов. Но это будет потом. Сперва надо спасти человека!

— Добро, — коротко сказал он и навалился Панкрату на плечи, придавив к лавке всей тяжестью. — Держу. И упаси вас бог его загубить.

Я рванулся к столику с инструментами. Ланцетов не было. Фрол, приучившийся прятать острое ото всех, и нынче упрятал их подальше. Выдернул из кармана собственный перочинный нож, которым чинил перья над скорбными листами. Лезвие короткое, зато острое, как бритва. Сгодится.

— Хлебного вина! И перо гусиное, очищенное, живо! — крикнул я Никитину.

Тот метнулся к шкафу. За спиной задышала, загудела толпа, кто-то полез ближе поглазеть.

— Ну-ка разойдитесь! — не оборачиваясь, бросил Робек. — Не мешайтесь.

Служители с подоспевшим Фролом принялись теснить зевак к дверям.

Никитин сунул мне склянку. Я плеснул хлебным вином на лезвие и на кожу парня под кадыком. Толку от этого местные не видели, а я знал, что иначе рана загниёт.

Панкрата я уложил навзничь, запрокинул ему голову, подсунув под плечи чью-то свёрнутую поддёвку, чтоб горло вытянулось струной. Пальцами прошёл по шее сверху вниз.

Так… Вот кадык, дальше твёрдый щиток. Ниже прощупывалось колечко второго хряща. А между ними, под тонкой кожей, лежала та перепонка, где трахея ближе всего к поверхности и где нет крупных жил. Один точный разрез в палец длиной — и воздух пойдёт. Очищенное от пуха перо я держал наготове в левой руке, чтоб вставить в разрез и не дать ему сомкнуться.

— Держись, голубчик, — глухо выговорил над моим плечом Робек.

Всё было готово. Я приставил было нож к коже и в это самое мгновение начал замечать неладное.

Шея под моими пальцами раздулась туго, плотно, будто под кожу набили пакли. От простого удушья такой тугости не бывает. А по коже, вокруг того самого места, куда я целил нож, проступали крохотные багрово-чёрные точки.

Я знал эти точки. Так лопаются сосудики, когда стенки их источены изнутри.

— Что медлите? — резко бросил Робек. — Он уходит!

Нет… Нельзя торопиться. Тут крылось что-то ещё помимо удушья. Что-то серьёзное!

— Михаил Алексеевич… — сдавленно выдохнул за спиной Никитин.

А времени у меня не оставалось вовсе. Панкрат уже и хрипеть перестал, только сипел еле слышно, и синева ползла от губ к щекам. Секунд шестьдесят — и мозг его начнёт умирать.

Резать надо было сейчас, сей же миг, или не резать вовсе.

Я стиснул рукоять. Приставил лезвие к натянутой коже, под самой перепонкой.

— Ну⁈ — голос Робека хлестнул над ухом. — Он уходит, Салтыков!

Вариантов два. Либо зарежу, либо спасу.

Когда лезвие, наконец, принялось рассекать кожу, в моей голове метался лишь один вопрос.

Что же я упускаю?

Глава 20

Раздумывать было уже некогда, и рука решила за меня сама. А точнее, мой разум и тело принялись действовать одновременно, независимо друг от друга.

Опытная рука сама вдавила лезвие в натянутую кожу, а разум продолжал искать ответ на поднятый вопрос.

Разрез вышел короткий и точный, в самый палец длиной. Кожа разошлась, показалась бледная перепонка меж хрящами, и я рассёк её одним движением. Под ножом коротко свистнуло. Воздух рванулся в открытое горло, и грудь Панкрата судорожно, жадно поднялась.

— Дышит, — выдохнул кто-то за спиной.

Я вставил в разрез очищенное перо, придержал, чтобы края не сомкнулись. Синева на лице у парня дрогнула и начала отступать от губ. Робек навис над раной, и я услышал, как