Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

— А кто говорит про торговлю, Пётр Кузьмич? За прилавком я вас не вижу. Торговать купцы будут. Потом, сейчас не это важно. Я о другом прошу.

— Так о чём же?

— О покровительстве. Знаю, сложно вам в это поверить, но я не отступлюсь. Всё равно докажу вам, что дело я задумал великое. И для империи нашей оно полезно. Вещь, что спасёт тысячи жизней, лекарям глаза откроет. Да только без сильной руки оно заглохнет. Нужен человек именитый, с весом, чтоб взял его под крыло. Войдите в дело покровителем. Меценатом.

Барон молчал. Я продолжал, уже тише.

— Вообразите, как потом дела могут пойти. Пойдёт эта вещь по России, по всем лекарям. От Петербурга до самой Сибири. И всюду помянут обязательно ваше имя. Что с вас дело началось, не только с меня. Боевой офицер отечеству послужил, уже в отставке, а всё на благо. Это, Пётр Кузьмич, не позор. А памятник при жизни.

Старик не отвечал. Он смотрел в окно, и желваки ходили у него под седой щетиной.

Я ведь хорошо уже узнал его историю. Отвоевал Бутурлин своё. Отдал службе лучшие годы, а после вышел в отставку и осел в этом доме. Остались жена, хозяйство да наливка по вечерам, а с ними воспоминания о турецких походах. Человек, привыкший командовать и быть при деле, очутился не у дел. И вот ему предлагали снова стать к чему-то причастным. Снова быть нужным.

— Памятник, говоришь… — хмыкнул. — Складно стелешь, лекарь. Ладно… Я ж вижу, к чему клонишь, не дурак.

— Поймите ещё, что не вру я вам ни словом. Дело и впрямь стоящее, и вы мне и впрямь нужны. Одно с другим тут не спорит.

Он усмехнулся, но уже без злости.

— Ишь, бойкий! — барон побарабанил пальцами по столу, помолчал. — Ладно. Дело твоё, может, и доброе. Может, и не зазорное, коли с умом всё это обставить. Да только денег я тебе нынче не дам. Уж не обессудь! Вкладывать в дудку, которую никто не видел, не стану. Не привык кота в мешке покупать. Понимаешь меня, Михайло? Так дела не делаются. Но… могу пойти навстречу. Только кое-что мне надобно от тебя.

— Так что же, Пётр Кузьмич?

— А вот что. Слушай… — он сложил руки на груди. — В первую очередь ты мне разложишь всё дело по полочкам. Толком всё разъяснишь, во что это всё встанет, сколько с того воротится и кому какой от этого прок. Чтоб я всё понял. Это раз…

Он загнул палец и продолжил, уже строже.

— А второе поважнее будет. Докажи, что не тебе одному эта штука по нраву. Ты ж лекарь молодой. Тебя пока, уверен, всерьёз не больно-то и воспринимают. Уж не серчай за прямоту. Если найдётся лекарь, имеющий вес, который решится поддержать твою затею и мне подтвердит, что всё это не баловство, тогда дам я тебе добро. Пусть этот лекарь скажет, что вещь стоящая и впрямь от неё толк будет. Вот при таком раскладе я тебе помогу.

Условие вышло не из лёгких, зато честное. План в голове у меня сложился давно, оставалось перенести его на бумагу. А вот лекарь с именем, который не побрезгует чужой выдумкой да ещё и поручится за неё своим добрым словом…

Есть у меня одна затейка. Над этим ещё предстоит поломать голову. Но барон рассуждал здраво, и спорить тут точно не с чем.

— По рукам, Пётр Кузьмич. Будет вам и то, и другое.

— Уж постарайся, — он поднялся, и я тут же заметил, что выглядит Бутурлин бодрее, чем час назад. Догадываюсь я, почему так вышло. Он взбодрился оттого, что снова почуял себя при деле.

После я собрался в город, к трубочнику, о котором сказывал Лемке. Тратить времени нельзя. У меня его и так мало.

Путь лежал через торговые ряды, и я заодно покончил с делом, что тяготило меня со дня злополучной пропажи. Баронову табакерку я носил в кармане всё это время и никак не мог выбрать часа снести её в починку. Нашёл серебряных дел мастера в Гостином дворе.

Серебряник с лупой на ремешке долго вертел табакерку у окна. Цокал языком над треснувшей эмалью.

— Шарнир выправлю, дело тут нехитрое. А вот финифть… — он задумался. — Подведу под цвет, трещину упрячу. Издали никто и не приметит. А вблизи станете вглядываться — найдёте изъян, тут уж не обессудьте. Это всё, что я могу сделать.

— Сколько возьмёте?

— Червонец за всё. Серебро, эмаль, работа тонкая. Пять вперёд положите, пять как заберёте готовую.

Десять рублей. Я отсчитал пять ассигнациями. Дорого, но о своём обещании я не пожалел. Не зря решил помочь Гришке. В итоге парень и мне подсказал. А эти десять рублей… Вздор! Получу через новых частных пациентов.

От серебряника я двинулся в кривые переулки за рынком. Там, как сказывал Лемке, держал мастерскую Сила Гордеич, первейший в округе трубочник.

Лавку его я отыскал не сразу. Пахло внутри стружкой, морёным деревом да лаком. Сила Гордеич оказался крупным жилистым мужиком. Руки тёмные, в кожу въелась пыль от постоянной возни с трубками.

Разговор у нас шёл туго. Никак он не мог понять, чего я желаю получить.

— Трубку, говорите. Полую. А мундштук где? А чашка под табак? — уточнял он. — Не соображу никак.

— Нет чашки. И мундштука нет. Просто трубка, внутри полая, с одного конца раструбом, воронкой. И гладкая при этом. Вот, я вам чертёж примерный организовал.

Я подал ему листок, где с вечера набросал, как помнил лаэннековскую трубку. Мастер разглядывал чертёж, поворачивал так и эдак, и на лице его проступало чистое недоумение.

— Чудная вещь. И на что она вам, барин, коли не курить?

— Слушать. Не твоя печаль, на что. Просьба у меня к тебе одна: её выточить. Больше пока ничего не надо. Ну что? Возьмёшься?

— Отчего не взяться, — Сила Гордеич пожал плечами. — Дерево-то какое желаете? Из груши мягко выйдет, да звонко. Бук потвёрже. Самшит хорош, плотен да гладок, только дорог, окаянный. Из него я мундштуки важным господам точу.

Больше всего мне важен был звук. Чем плотнее дерево, тем чище пойдёт по нему голос