Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

чему, она и жилы теснит. Сгоним её, кровь разгрузится, напор спадёт, — тут я заметил, что замудрил для него, и закончил проще. — Поверьте, Адам Васильевич. Меньше воды в человеке — легче крови сразу же бежать.

Аптекарь помолчал, переваривая, и вдруг закивал, что-то для себя уразумев.

— А ведь и впрямь, Михаил Алексеевич. У меня сосед-извозчик, толстяк, отёчный весь! Его в начале лета как раз и хватило. Может, и правда, кабы воду из него гнали, стало бы лучше… — он спохватился, потянулся к ещё одной банке. — Наперстянки вам подсыпать? У меня добрая, свежая. Она сердце-то крепко гонит.

— Боже упаси, — я перехватил его руку. — Наперстянку уберите и близко к этому сбору не подносите. Хорошо она действует, и для сердца нужна, но не в этом случае. Только в том, если сердце уже ослабело и совсем отказывает. Тонкая отрава! Чуть ошибёшься, и пациента уже нет. Нам бы помягче.

— Как скажете, — Лемке убрал склянку обратно, уважительно покосившись на меня. — С вами, господин Салтыков, не соскучишься. Всё-то у вас не как у людей. Но слушать вас бывает интересно.

Мы засели за работу. Я диктовал, сколько чего, Лемке вешал, придирчиво ровняя чашки весов и поминутно сверяясь. Руки у него точны, вес он чует превосходно.

Травы я почти отобрал, и подошло время для второго дела, ради которого к аптекарю, по правде, и наведался. Лемке знал в округе всякого мастерового, кому что заказать и что почём.

Бумажная трубка служила мне исправно. Свернул я её из бракованного скорбного листа и через неё слышал в чужой груди то, чего голым ухом не уловишь. Да только вид у неё никудышный. Бумага мнётся и от первого дождя раскиснет, а на сторонний глаз это и вовсе кулёк от леденцов. Такую вещь ни барону в дело не покажешь, ни лекарю в руки не дашь, засмеют.

Стало быть, надобен образец. То, с чего я начну продвигать своё изобретение. Точёный, из доброго дерева, чтоб гладко лёг в ладонь и зазвучал чисто. Одну такую трубку показать да дать послушать, и всё пойдёт иначе. С бумажки переворота в науке не начнёшь. А чтоб выточить её тонко и верно, нужен умелый мастеровой. Вот о нём я и завёл речь.

— Адам Васильевич, а подскажите: не знаете ли доброго мастера, что по дереву точит? Тонко, чисто. Трубку мне надо особую.

— По дереву? — не отрываясь от весов, спросил он. — Смотря какую вещь. Коли что простое, ступку да рукоять, тут токарь есть, Кузьма, рядом живёт. Недорого, кстати, берёт. А коли тонкое, навроде курительных трубок да мундштуков… Что ж, тут иной человек нужен. Есть один, по трубкам первейший в округе. Господам важным точит, из ореха, из кости, да из янтаря. Руки у него золотые. Да только и дерёт… Мягко говоря, дорого.

Я с благодарностью кивнул. Информация у меня появилась. Дело шло к расчёту, и тут Лемке, замявшись, отодвинул мою руку от кошеля.

— А денег я с вас за сбор не возьму, господин Салтыков.

— Это ещё почему? Адам Васильевич, мы так не уговаривались.

— Уговаривались, не уговаривались, а не возьму, — он сложил руки на животе, и в лице его проступило упрямство. — Вы мне аптеку спасли, дело всей жизни. А я с вас за пучок травы стану драть? Совесть-то есть. Берите так. И впредь, чего по мелочи надо, не платите. Сочтёмся как-нибудь.

Спорить с ним смысла не было. Да и не хотелось, по правде. Лишний рубль в моём тощем кошельке сейчас на вес золота.

— Благодарю, Адам Васильевич, — сказал я искренне. — Век помнить буду!

— Да будет вам, довольно уже, — повторил он, довольный. — А за трубкой к Силе Гордеичу ступайте, к трубочнику. Я вам и адрес черкну. Только деньги обязательно при себе держите. Он любит, чтобы платили вперёд.

Я вышел от аптекаря с готовым сбором за пазухой и адресом мастера в кармане. Одно дело сделано, и, к счастью, я даже ни рубля не потратил.

Зато следующие дела изрядно потреплют мой кошель.

Барона я нашёл в кабинете, мрачного, над нетронутой рюмкой. Я выложил перед ним пакет со сбором, коротко наказал, как заваривать и пить, и пресёк ворчание. А то уже начал Бутурлин возмущаться, что мучаю я его травой да голодухой. Он поморщился, но пакет прибрал. За дверью маячила Дарья Гавриловна, и спорить при ней он не стал.

Дело шло на лад, барон оттаивал. Я рассудил, что лучшего часа не выпадет. И решил предложить то, на что у меня самого не скоро средства появятся.

— Пётр Кузьмич, дозвольте о деле потолковать. Не о лекарском. О прибыльном.

— О прибыльном? — он поднял бровь. — Ну-ну. Сказывай.

Я достал из кармана бумажную трубку, потёртую по краям.

— Вот, гляньте. С виду пустяк. А через неё я слышу, что у человека в груди творится. Как лёгкие дышат, как сердце бьётся.

— Это как же? — не понял он.

— Один конец к больному, другой к своему уху. И весь недуг наружу. Я этой дудкой такое в больнице распознаю, чего иной лекарь и за неделю не нащупает.

Барон повертел трубку, поднёс к уху, хмыкнул.

— Хитро. И что с того?

— А то, что вещь эта надобна всякому лекарю. Моя вот бумажная, несолидная. А выточить такие из доброго дерева да пустить по докторам, по аптекам… Представляете, какой план мы соорудить сможем?

— Погоди, ты чего хочешь… Продавать, что ли?

— Продавать.

Я увидел, как отвердело лицо барона, ещё минуту назад любопытное. Он положил трубку на стол, будто она вдруг сделалась горячей.

— Торговлю, значит, устроить удумал… Эх, Михаил! — голос его похолодел. — Я ещё могу понять, что ты лекарем сделаться удумал. Ремесло это честное, хоть и не дворянское. Но лавочником заделаться и дудками торговать? Ты дворянин, Михайло, али лотошник с Апраксина двора?

— Польза есть от этой вещи. И огромная, — настоял я.

— Польза! — Барон пристукнул ладонью по столу. — А честь? Ты о чести подумал? Да надо мной вся служивая братия потешаться станет. Будут говорить, мол, слыхали? Бутурлин-то в торгаши подался, трубочками приторговывает! Мне Загряжский после такого и руки не подаст. А про отца подумай! Он же со стыда сгорит! Нет. И не проси. Не дворянское это дело.