Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Старик засопел, побагровел пуще прежнего, и я опять отметил, как вздулась у него жила на виске. Нехорошо. Я в целом уже много раз подмечал, что цвет лица у него на эмоциях нездоровым становится. Стоит за ним понаблюдать.

Бутурлин переводил взгляд с меня на Гришку и обратно. Отходчивость понемногу брала верх.

— Ладно, — буркнул он наконец. — Толкуй. Даю тебе срок до утра. Не сыщется табакерка — пеняйте на себя, тогда уж по-моему будет. Уведи его с глаз моих.

— Благодарю, Пётр Кузьмич.

Я тронул Гришку за плечо. Он вздрогнул как от удара и поднял на меня глаза. Я кивнул ему на дверь и мягко повёл прочь из гостиной. Спиной я чувствовал тяжёлый барский взгляд и злорадное сопение старой няньки.

В тёмных сенях, едва нас перестали слышать, Гришка стал оседать. Ноги его подкосились. Я успел подхватить парня под локоть и усадил на лавку. Его колотило.

— Ну, — сказал я тихо и присел рядом. — Теперь рассказывай. Без Петра Кузьмича, без розог. Откровенно со мной поговори. Как всегда мы с тобой общались. Исключительно честно, идёт? Может, решится проблема. Что с табакеркой стряслось на самом деле?

И Гришка, давясь кашлем и слезами, заговорил.

Говорил он сбивчиво, глотая слова, но я его не торопил. Как уже догадался, Гришка табакерку не воровал.

Но в её исчезновении принял непосредственное участие.

С утра он, как было велено, прибирал гостиную. Тёр каминную полку, на которой стояла баронова табакерка. И тут накатил кашель, от которого обычно грудь у лёгочника выворачивает наизнанку. Парень согнулся пополам, рука дёрнулась, и локтем он смахнул табакерку с полки.

— Я её подхватить хотел, барин, тут же кинулся! Честно! — Гришка умоляюще глядел на меня. — Да поздно. О пол она стукнулась. Крышечка отскочила, а на ней картинка цветная возьми да и тресни. Чуть не пополам. Я верчу её, верчу, а оно вон как вышло…

Он сунул дрожащую руку за пазуху и вытащил табакерку. Я взял её, поднёс к свече. Работа была хорошая, старая. Серебро потемнело от времени, на крышке лежала финифть, расписная эмаль, и по ней наискось шла трещина. Крышка держалась на одном шарнирчике, второй погнулся от удара.

Я повертел вещицу в пальцах. Сломано, да не окончательно. Эмаль треснула, однако не выкрошилась, держалась в гнезде крепко. Хороший мастер такую трещину если не сведёт совсем, то упрячет так, что не всякий глаз и сыщет. И шарнир выправит. За день-другой работы управится. Вещь была не загублена. А вот парень загубить себя успел.

— И ты её спрятал, — сказал я.

— Спрятал, барин, — Гришка повесил голову. — Со страху. Я ж думал, табакерка-то памятная, барин ею дорожит что зеницей ока. Покойного друга подарок. А я, слуга, об пол её! Засекут до смерти, думаю. Вот и сунул за пазуху, а после под тюфяк, в людской. Хотел улучить час, мастеру снести тайком, починить да на место воротить, будто и не было ничего. Денег вот только нету у меня на мастера. Да и час всё не выпадал. А тут барин и хватился.

Я слушал и качал головой. Не со зла и не из корысти парень утаил вещь. От обыкновенного животного страха. Могу его понять. Самому приходится многое скрывать и со многими проблемами справляться.

— Дурья твоя голова, — сказал я без злости. — Повинился бы сразу, и горя бы не знал. Думаешь, барин зверь? Поворчал бы да простил. А теперь, когда вещь пропала и тебя за вора держат, дело куда хуже.

Гришка шмыгнул носом.

— Дак ить страшно, барин.

— Страшно, — согласился я. — А таиться дальше ещё страшнее выйдет.

Тут он ухватился за новую мысль и вцепился в неё, как утопающий в соломину.

— Михайло Алексеич, а давайте её в Фонтанку? А? Концы в воду. Скажем, знать не знаем, ведать не ведаем. Сгинула табакерка, и весь сказ. Поищут барин да и перестанут.

— И будешь ты вором до конца своих дней, — отрезал я. — Барин тебя за глаза вором запишет, дворня станет шептаться, а там и до меня дойдёт, что я воровское отродье выгораживал. Нет, Гриша. Утопим табакерку — потопим и друг друга. Репутацию нужно твою восстановить, а мне свою не терять. Горькая правда тут всё одно лучше сладкого вранья.

Парень сник. Слова мои доходили до него туго, страх в нём ещё спорил с рассудком. Тогда я зашёл проще.

— Слушай сюда. Вещь цела, починить можно. Никакой кражи не было, был испуг да несчастный случай. А это совсем другой разговор, чем воровство. Пойдём к барину сейчас же, вместе. Говорить буду я. Ты молчи да слушай. Понял?

— Сейчас? — Гришка побелел пуще прежнего. — Ночью? Да он же…

— Сейчас. Чем дольше тянуть, тем чернее будешь выглядеть. И вот что ещё. Бояться станешь после. А покуда дыши ровно, не части, не то опять зайдёшься. Тебе грудь беречь надо, не до обмороков нынче.

Я поднялся с лавки. Табакерку сунул в карман. Тяжёлый выдался день. И спать, по всему, нынче долго не выйдет. Сперва вытащить из петли мальчишку. Свой отдых обождёт.

— Идём, — сказал я. — И голову подними. Виноватые горбятся, а ты не виноват. Оступился только.

В гостиной всё оставалось так, как как мы оставили. Барон сидел в кресле, грузный, насупленный, и катал в пальцах потухшую трубку. Дарья Гавриловна примостилась рядом, не смея ни уйти, ни заговорить. Когда мы вошли, Пётр Кузьмич поднял голову, и брови его поползли вверх.

— Ну? Сыскалась пропажа?

— Сыскалась, Пётр Кузьмич. Вот она.

Я достал табакерку и положил ему на ладонь. Барон схватил её, поднёс к свече, и лицо его дрогнуло, едва он разглядел трещину на финифти и погнутый шарнир.

— Это что ж… — голос его снова стал набирать грозу. — Кто посмел? Гришка? Ты, что ли, изгадил?

Парень за моей спиной издал сдавленный звук. Я шагнул вперёд, заслоняя его.

— Послушайте меня, Пётр Кузьмич, и не серчайте, покуда не дослушаете. Вышел несчастный случай. Гришка прибирал гостиную, тёр полку. А грудь у него больная, я вам сказывал. Накатил кашель, скрутило парня, он и задел табакерку локтем. Она и упала.

— Так чего ж он молчал, паршивец⁈ — взревел барон. — Я