Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Дама сидела неподвижно, а я всё ещё не знал, сказать ей правду или промолчать?

С одной стороны, не дело лекаря пугать больного пустыми догадками. С другой стороны, если я прав и её травят нарочно, то молчанием своим я подпишу ей приговор.

Нет! Скрывать не стану. Но и говорить в лоб не буду. Поведу себя осторожно.

Всё-таки молчать об этом точно нельзя. Что даму убивают — сомнений быть не могло. И она об этом даже не догадывается.

Опасная ситуация.

— Скажите, сударыня, — встав на ноги, начал я, — прежний лекарь как вам помогать пытался? Часто давал ртуть? Помногу ли?

— Часто, — голос её хоть и был спокойным, но звучал устало. — Каждый божий день втирал мне мазь, поил пилюлями. Говорил, чем больше вотрёт, тем скорее зараза выйдет. А мне после делалось только хуже. Зубы вон шатаются, во рту язвы, руки не держат. Я уж думала, такова цена за лечение… Но так ли это? Я уже не уверена. Не знаю, кому верить…

Я слушал, и настроение моё от этой истории стремительно снижалось. Выходит, месяцами эту женщину губили. От таких доз человек гибнет быстрее, чем от самой болезни. Повидал я на своём веку отравленных ртутью, но чтобы так, упорно, до черноты в дёснах… Какой же это кошмар!

Нет. Не может быть такого. Должен ведь был лекарь остановиться, понять, к чему дело идёт? Тут явно творилось что-то иное.

— Сударыня, — проговорил я как можно мягче, — то, что лил в вас прежний лекарь, лечением не было. Ртути в вас столько, что вы угасаете от неё скорее, чем от хвори. Этакие дозы дают разве что тому, кого хотят свести в могилу.

Я ждал, что она заплачет или хоть возмутится. Но она лишь медленно опустила веки и замолчала, причём надолго. Потом по лицу её скользнула страшная, горькая усмешка.

— Свести в могилу, — повторила она тихо. — Стало быть, я не ошиблась. Я ведь давно это чуяла, лекарь. Чуяла, что меня под видом леченья в гроб сводят.

— Кому же это надо, сударыня? — спросил я тихо. — Кто желает вам смерти?

Она долго не отвечала. Потом качнула головой.

— Не спрашивайте, лекарь. Меньше будете знать, целее останетесь. Скажу одно: я вдова. А у вдовы, что осталась при имени, при деньгах да при чужих тайнах, врагов всегда довольно. И самые опасные из них улыбаются тебе в лицо и зовутся роднёй.

— А прежний ваш лекарь? — спросил я. — Где он теперь? Неужто не спохватился, что губит вас?

— Нет его более. Лечил меня всю весну да лето, а потом взял и пропал. Сказали, будто получил место доходное в дальней губернии да уехал, не простившись. Тихо так уехал, в одночасье. А на смену ему сыскали вас.

Интересно получается…

Я молча сложил в уме то, что услышал, и картина вышла прескверная. Прежний лекарь, по всему, и не злодействовал вовсе. Лил ртуть по горло, как льют тут все, искренне веря, что гонит заразу. А кто-то стоял у него за плечом и следил, чтоб усердный дурак не одумался да не сбавил дозу. Орудие. Слепое орудие, которым орудовали чужие руки, и спроса с него никакого. Лечил признанным средством, старался, что с него возьмёшь?

А как сделал своё дело да стал не нужен, так и сгинул в одночасье в своей дальней губернии. Или где подальше.

Погодите-ка… Ведь меня-то позвали ему на смену. Стало быть, и от меня ждут ровно того же. Чтоб я, не задавая лишних вопросов, добил больную. А я возьми да поломай им всю игру.

Хотя… Не факт. Тут ещё не известно, кто нанимал предыдущего лекаря. Почему-то я сомневаюсь, что Скопин затащил меня в это дело ради того, чтобы я навредил вдове.

Из-за чего её вообще хотят убить?

Наследство, которое кому-то не терпится прибрать к рукам? Тайна, которую кто-то жаждет похоронить вместе с ней?

Гадать можно было до утра. Одно я понял твёрдо: влез в змеиное гнездо, и теперь, спасая эту женщину, наживаю себе врагов, которых и в лицо не знаю.

Но со всем этим я разберусь после. Сперва дело.

— Постойте, лекарь, — дама подняла руку, останавливая меня. — Коли надежды нет, скажите прямо, нынче же. У меня есть чем распорядиться, покуда руки слушаются да голова ясная. Лучше горькая правда, чем чужая жалость. Поклянитесь, что лгать мне не станете.

Понимаю. Она не столько боится болезни да смерти, сколько обмана.

— Клянусь, — ответил я коротко. — Дурного скрывать не стану, сударыня — ни нынче, ни после. Слушайте же правду. Надежда у вас есть.

Под вуалью прозвучал короткий прерывистый вздох.

— Первое и самое главное, — продолжил я. — Никакой ртути. Ни мази, ни пилюль, ни порошков. Всё, что оставил прежний лекарь, велите выбросить нынче же ночью. Сейчас ртуть для вас чистый яд, и каждый новый приём подвигает вас к могиле.

— А болезнь? — глухо спросила она. — Чем же тогда заразу унять?

— Дойдём и до заразы, дайте срок! Ртуть и впрямь хворь эту давит, тут прежний лекарь не врал. Беда в том, что лил он её без меры, оттого и травил вас вместо леченья. А яд этот очень тонкий. В большой дозе он убивает, а в малой лечит… Но лечит только в том случае, если человек знающий точно всё отмерил. Вот и вся премудрость.

Я говорил и сам при том думал, что в этом и заключен весь мой козырь. Никакого чудо-снадобья у меня и в помине не было. Был лишь простой навык, отмерять отраву по уму, когда здешние лекари это делать не умели. Они травят больных от усердия, лишь бы поскорей вылечить. А я стану давать её по капле и в адекватный срок.

И всё же напоследок мелькнуло у меня в голове ещё одно средство. Дикое, отчаянное, до которого этот век дойдёт ещё нескоро. Зараза, что губила мою больную, до смерти боялась жара. Сильного, такого, в каком сгорает и сама.

Я знал это твёрдо. Много позже, через сто с лишним лет, один венский доктор додумается лечить эту хворь жаром, и за то ему дадут высшую учёную награду. Хитрость в том, чтобы нарочно вселить в больного другую болезнь, ту, что бьёт жестокой, но понятной лихорадкой.

Например, малярию. Болотную лихорадку. Тело горит несколько