Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

свернули, потом ещё раз, и скоро я перестал понимать, в какую сторону мы катим. Возили нарочно кругами, чтоб я не запомнил пути. Разумно. На месте этих людей я поступил бы так же.

Старуха молчала, перебирала чётки, а потом не выдержала.

— Молодой больно, — проворчала она, оглядывая меня снова. — Прежний-то лекарь хоть в годах был, степенный. Хотя… толку с него вышло чуть.

— Стало быть, был и прежний лекарь, — подхватил я. — И что же, помог он госпоже вашей?

— Помог, — старуха недобро усмехнулась. — Залечил так, что краше в гроб кладут. Снадобьями своими всю извёл. Барыня после его микстур по три дня с постели не вставала. Трясло её, зубами стучала, дёсны чёрные сделались.

А все эти симптомы старушка явно не выдумала.

Я насторожился. Картина складывалась скверная и до боли знакомая. Похоже, прежний лекарь лечил госпожу ртутью. Так уж тут заведено. И тяжко люди такое лечение переносят. Но об этом я пока решил промолчать.

— А чем же барыня хворает? — спросил я как можно безразличнее.

— Приедем — сами увидите, — старуха поджала губы. — Только уговор, лекарь. Что увидите, что услышите — всё при себе держите. Барыня наша и без того от стыда сгорает. Будете болтать много… — она выдержала паузу.

— Не буду, я понял, чем это чревато, — спокойно ответил я.

До меня уже дошло, чем мне пытались пригрозить. На дне Невы я окажусь, если нарушу обещание. Но нарушать его я не планирую. Как-никак, врачебная тайна мне всегда была ценна и важна. Не только в этом веке.

Сколько мы ехали, сказать трудно. В какой-то миг карета встала, дверца отворилась, и старуха повела меня сама. Под ногами захрустел гравий, потом пошли ступени, потом мягкий ковёр. Дом был богат не по-простому. Высокие потолки, лепнина, позолота на дверях тускло отблёскивала в свете одинокой свечи. В прошлой жизни такие хоромы видел я разве что в музеях. Куда меня занесло, я старался не гадать.

Старуха остановилась перед высокой дверью и постучала. Изнутри отозвался женский голос, низкий и хриплый.

— Пройдёмте, — бросила мне старуха и первой переступила порог.

Внутри пахло воском, лекарствами и чем-то ещё — сладковато-приторным, от чего у меня рефлекторно дрогнули ноздри. Этот запах я знал. Так пахнет хворь. Та хворь, что подъедает живую плоть изнутри.

У дальней стены, в глубоком кресле, сидела женщина. Тёмное платье, прямая спина, руки сложены на коленях. Лица было не разглядеть, его скрывала плотная тёмная вуаль, спадавшая с высокого убора до самой груди.

Я поклонился. Покуда длилось молчание, глаз мой делал привычную работу. Руки на коленях были уже не юные, с тонкими морщинками у запястий, но холёные, никогда не знавшие работы. Женщина за тридцать, может, и под сорок, из самых верхов. По одной осанке видать, такую спину ставят с детства, гувернантками да корсетом.

— Вы тот лекарь, которого посоветовал наш общий знакомый, — произнесла она. Голос низкий, хриплый, надтреснутый.

— Он самый, сударыня.

— Сударыня… — она горько усмехнулась. — Давно меня так не звали. Что ж вы встали в дверях? Подойдите. Или брезгуете, как прочие?

— Лекарю брезговать не пристало, — ответил я и шагнул ближе.

Я опустился на одно колено у кресла, чтоб свеча падала ровнее. Старуха за спинкой дёрнулась, но барыня остановила её движением руки. Я взял её запястье, нащупал пульс.

Частый, слабый. Почти что нитевидный. Бледность кожи сильная. Тут не только в инфекции дело. Ещё и анемия присоединилась.

Анемия… Как же много её в этом веке!

— Мне нужно видеть ваше лицо, сударыня, — сказал я тихо. — Иначе я, считайте, слеп перед вашей болезнью.

Повисла долгая тишина. Потом она медленно, обеими руками, подняла вуаль.

Я готовился к худшему. Мне предстояло столкнуться с крайне неприятным недугом.

Наконец, в свете свечи я увидел лицо дворянки. Некогда красивое, но сильно изменившееся. Кожа на лбу и щеках в багровых язвах с серой коркой. Хорошо ещё, что переносица не провалилась внутрь. Я ещё могу помочь.

Возможно, могу.

Сомнений не осталось. Сифилис. Та самая французская болезнь, как её тут зовут. В моём веке я знал о ней всё.

Знал, что болезнь эта заразная и передаётся в основном через постель, от человека к человеку. Начинается она тихо и обманчиво. Сперва, на первой своей поре, там, где зараза вошла в тело, вскакивает одна твёрдая язвочка. Не болит, не беспокоит и через малое время заживает сама. Человек и рад. Обычно думает, что всё обошлось. А зараза тем временем уже расходится по всей крови.

Знал я и то, что потом, на второй поре, спустя недели, а то и месяцы, выступает по телу сыпь. По ладоням, по подошвам, во рту, по лицу. Кожа идёт язвами, волосы лезут клочьями. То затихнет, то снова вернётся, и редко кто понимает, что это всё та же хворь.

Вот на этой второй поре, тяжёлой и запущенной, и застряла моя больная. Скверно, очень скверно, да только это меня и обнадёжило. Зараза изуродовала ей кожу, но до кости ещё не добралась. А кожа, в отличие от кости, заживает. Дай ей время и верное лечение, и эти язвы сойдут, оставив по себе разве что пятна да рубцы. Дотяни она до третьей поры, начни болезнь крушить хрящ и кость, и тогда нос провалился бы, и помочь лицу не смог бы уже никто на свете.

Но я успел. Едва-едва, но успел.

Лечить сифилис в эту эпоху умели только одним способом: ртутью. Втирали мази, давали пилюли, окуривали парами. Ртуть и впрямь давила заразу, да только сама была сильным ядом и калечила больного порой страшнее самой болезни. Настоящего лекарства от этой хвори не придумают ещё больше века, и у меня его не было.

Вылечить её начисто я не мог. Но кое-что мне было по силам. Остановить отраву, дать язвам зажить, очистить лицо и загнать болезнь вглубь, в спячку. Вернуть ей не прежнюю красоту, так хотя бы лицо, с которым можно жить и показываться людям. Уже немало.

И вот тут, вглядываясь в её лицо, заметил я то, что привлекло моё внимание даже больше, чем сама болезнь.

Так вот в чём дело…

Похоже, ситуация куда сложнее, чем я думал. Она не просто болеет.

Её ещё и убивают!

И велика вероятность, что сделать это хотят намеренно.

Глава