Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Вот оно что. Хворь, что разъедает лицо да требует молчания пуще могилы. Лекарю тут долго объяснять не надо. Я перебрал в уме все хвори, что уродуют человеческое лицо, и почти на всех мог бы поставить крест. Кроме одной. Той, что зовут здесь любострастной да французской болезнью. Той, о которой в приличном обществе и шёпотом-то поминать срамно. Если это она, то ясно, отчего такая таинственность. Высокая особа с французской болезнью. Да это же погибель всему роду, конец и чести, и положению, и доброму имени.

Сифилис. Скорее всего, о нём зашла речь.

— А как же мне лечить того, кого и видеть не дадут? — спросил я. — Лекарю в потёмках работать несподручно. Больного осмотреть надобно. Лицо увидеть придётся, не обессудьте.

Скопин закивал.

— Осмотрите, Михаил Алексеевич, осмотрите. Только не здесь и не у вас. За вами пришлют карету, ночью, без гербов. Повезут с занавешенными окошками, чтоб вы и сами не ведали, куда едете. Так уж заведено. Особа бережётся пуще глаза.

Вот уж не думал, что умудрюсь встрять в такую историю. В моём веке такое можно было увидеть только в каком-нибудь кино про шпионов или бандитов. А тут всё наяву.

Во что же я ввязываюсь?

— Берётесь, господин Салтыков? — Скопин впился в меня глазами. — Платят там… — он понизил голос ещё пуще и назвал сумму. — Сто пятьдесят рублей по итогу вы получите. Могу пообещать. Может, и больше — тут уж зависит от того, как хорошо отработаете.

Я едва не присвистнул. Это в пятнадцать раз больше, чем я беру с некоторых пациентов.

Рискованно. Но попытаться стоит.

— Так вы и шпагу, быть может, свою выкупить сможете, — тихо сказал Скопин, будто читая мои мысли. — Ну? Сведу вас, голубчик? Только уговор: ни единой живой душе. Ни барону, ни дружкам, ни попу на исповеди. Прознают — и обоим нам несдобровать.

Я молчал. Чутьё моё, что вело меня с первого дня в этом веке, выло в голос. Хотелось бросить всё это, отказаться. Дело казалось тёмным и пахло бедой. Высокая особа, тайна под страхом смерти, болезнь, которую в тысяча восемьсот пятом году не вылечит никто на свете, даже я.

Да, не вылечит. Я знал, чем лечат эту хворь здесь. Ртутью, что калечит больного похлеще самой болезни. И знал, что настоящее лекарство от неё придумают только через сто с лишним лет, ближе к моему веку. Будь у меня под рукой хоть толика тех снадобий! Но не было их. А были ртуть, чистота да мои знания. Кое-что я всё же мог. Загнать болезнь вглубь да вернуть особе её лицо я, пожалуй, ещё сумею. Но не более.

И всё же… Двести тридцать три рубля. Одиннадцать дней. Дедова шпага в закладе. Деваться мне некуда. А тут и деньги, и случай, какого вовек больше не сыщешь. Да и любопытство… Проклятое моё лекарское любопытство! Уже не даёт оно мне покоя.

— Берусь, — сказал я. — Сводите.

Скопин расплылся в улыбке и потёр сухие ладони.

— Вот и славно, господин Салтыков. Вот и славно. Ждите весточки на днях. Сведу вас куда надобно.

Домой я шёл затемно. И чем ближе подходил к дому, тем сильнее крепло во мне чувство, что нынче вечером переступил я какую-то черту. Назад дороги уже не будет.

* * *

Весточка от Скопина всё запаздывала, да дела не ждали. Через день после нашего разговора отправился я на Сенную, приглядеть кое-чего из припасов подешевле и заглянуть к травнику, что держал там лавку с сушёными кореньями.

Сенная площадь жила своей оглушительной жизнью. Орали разносчики, ржали лошади, пахло сеном, рыбой и горячими пирогами разом. Бабы торговались до хрипоты, мужики волокли мешки, шныряли в толпе карманники, высматривая ротозеев. В моём веке на этом самом месте раскинется станция метро и потечёт под землёй людская река. А ныне тут торговали сеном да репой. Даже и не верится, что эти места так сильно изменятся в будущем!

Я уже сторговал у травника пучок нужных кореньев, когда меня окликнули.

— Михайло! Михайло Алексеич, ты ли это⁈

Я обернулся. Голос узнал без труда.

Сквозь толпу ко мне протискивался Аркашка. Тот самый прихлебатель прежнего Михайлы, что отирался при нём по трактирам да пил за его счёт у Демута. Я-то надеялся, что отвадил его навсегда. Не тут-то было.

— Вот так встреча! — Аркашка похлопал меня по плечу. Дыхнул застарелым перегаром. Одет он был в обтрёпанный сюртук, лицо помятое, глазки так и бегали. — А я тебя обыскался, друг! Куда ж ты запропал? Ни в трактире тебя, ни в старых наших местах. Говорят, в лекаря подался, в больнице служишь? Ну и ну!

— Подался, — сухо ответил я, высвобождаясь из его объятий. — Мы с тобой уже виделись и говорили об этом. Забыл? Так чего тебе надо, Аркадий? Я тороплюсь.

— Да куда ж ты вечно торопишься! — он притворно обиделся. — Старых друзей чураешься? А ведь сиживали мы с тобой у Демута, бывало, до самых петухов. Эх! Глашу-то помнишь? А Дарьюшку? Весёлое было времечко.

Я насторожился. Никаких Глаш и Дарьюшек я, понятное дело, не помнил. Это были тени из жизни прежнего Михайлы, в которую я угодил как в чужой кафтан.

— К делу, Аркадий, — оборонил я. — Денег я тебе не дам, коли ты за этим.

— Денег? — Аркашка прижал руку к груди с видом кровно оскорблённого. — Да бог с тобой, Михайло! Я к тебе по-дружески, предостеречь, — он понизил голос и придвинулся ко мне вплотную. — Тут такое дело… Помнишь июль? То самое дельце? Которое ты по-тихому пытался решить.

— Понятия не имею, о чём ты говоришь, — сухо ответил я.

Попытался его спровоцировать. Но Аркашка оказался хитрее, чем я думал.

— Ну! Не делай вид, что забыл. Грех такое забывать, Михайло! Так к чему это я всё вёл… Ах да! Объявился тут один человечек. Тебя ищет. Всё расспрашивает, где да как тебя сыскать. И уж поверь мне — не из добрых он, Михайло, ой не из добрых! Я-то по старой дружбе помалкиваю. Не хочу тебе навредить, поэтому язык за зубами держу. Да только язык, он ведь чешется… А у меня видишь как получается? И в горле сухо, и в кармане ветер гуляет… Так что скажешь? Понимаешь,