Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

— Турки! Турки лезут! — хрипел майор, мотая головой. — Держать редут, ребята! Не отдавать!

— Держим, Захар Лукич, держим, — бормотал я, не отрываясь от раны. — Не отдадим мы ваш редут. Лежите смирно!

Я нащупал щипцами инородное тело, ухватил и потянул. Оно не поддавалось, засело крепко, вросло за долгие годы. Я тянул, проворачивал, чувствовал, как по лбу катится пот, а старик подо мной ревёт раненым медведем.

И вот оно подалось.

Я вытащил руку из раны, разжал щипцы. И на окровавленную мою ладонь легла пуля. Или, как её звал Захар Лукич — «турок».

Я разглядывал извлечённую находку. Расплющенный, почерневший комок свинца, не больше лесного ореха. Почти двадцать лет он просидел в ноге старого солдата, тлел в кости и едва не свёл человека в могилу. Жалкий кусочек металла. А сколько бед натворил!

— Гляньте, Захар Лукич, — я поднёс свинец к его лицу. — Вот ваш мучитель. Долго же он в вас сидел. Но больше вы от него не пострадаете.

Майор, бледный, мокрый от пота, скосил глаза на свинцовый комок у меня в руке. И вдруг по седым его бакенбардам покатилась слеза.

— Он! — прохрипел старик. — Он, проклятый. Я ж его под Очаковом… на бастионе принял…

— Тише. После расскажете. Теперь рану почистить — и спать.

Водка с настойкою, что я влил в майора перед разрезом, лишь притупили боль, целиком снять её им было не под силу. Местная анестезия в эту эпоху и впрямь оставляет желать лучшего, да иного у меня под рукой не было.

Без хмеля да капель старик не вытерпел бы. Помер бы от одной боли.

В моём веке я усыпил бы его наглухо, и он не почувствовал бы ни укола. А здесь о таком и не мечтали. Резали по живому, и стоял в больницах крик, от которого стыла кровь. Оттого хороший хирург в эту эпоху первым делом ценился за быстроту. Чем скорей режешь, тем меньше мучений.

Поэтому и я старался провести операцию максимально быстро. Приходится порой следовать не только правилам хирургии двадцать первого века, но и привыкать к местным законам.

Я промыл рану вином, крепким, какое сыскалось у Фомы Игнатьевича в смотрительской. Эх, знал бы кто, как мне здесь не хватало обыкновенного спирта да чистой кипячёной воды! В моём веке с такой раной легко разобрались бы антисептики, и закрыл бы я её наглухо без всякой опаски. А тут единственным моим оружием против заразы оставались вино, чистая тряпица да собственная дотошность. Оттого наглухо рану я зашивать не стал. Заложил в неё узкую полоску чистого полотна, чтоб остатки дряни выходили наружу, а не копились внутри.

К полудню майор уснул, и сон его был тих, без бредового метания. Я сидел рядом и щупал пульс. Час от часу он выравнивался, жар отступал. Тело, избавленное от свинца и гноя, наконец принялось залечивать само себя.

Штосс всё это время торчал в углу со своим листом, писать перестал давно. Когда сделалось ясно, что майор будет жить, он молча поднялся.

— Что ж вы не пишете, Иван Георгиевич? — не удержался я. — Самое время. «Сего числа сверхштатный лекарь Салтыков извлёк из ноги отставного майора турецкую пулю, кою прочие лекари не могли достать семнадцать лет, и тем спас больного от антонова огня». Извольте и число поставить. Чтоб после не вышло промеж нас недоразумений.

Турецкая война была семнадцать лет назад, просто майор постоянно округлял до двадцати.

Штосс глянул на меня так, будто я ему в душу плюнул. Сунул лист под мышку и вышел вон, не проронив ни слова. Донос его Сабурову оборачивался теперь против него самого. Отписал в совет, что я гублю заслуженного офицера, а офицер возьми да выживи. Неловко же ему будет перед дотошным Сабуровым!

В дверях появился Мейер. Давно ли он там стоял, я не приметил.

— Стало быть, пуля, — проговорил он, разглядывая свинцовый комок у меня в пальцах. — Семнадцать лет в кости, и ни один лекарь не догадался, — он покачал головой. — А вы, сударь, догадались. Откуда только в вашей голове всё это берётся, ума не приложу.

— Из наблюдения, Карл Фёдорович, — ответил я привычно. — Рана не заживает годами, стало быть, что-то ей мешает. Простая логика.

— Из наблюдения… — Мейер хмыкнул. — Ну-ну. Наблюдательный вы наш.

Он ещё постоял, поглядел на спящего майора и ушёл. А я понял, что отношение старшего лекаря ко мне переменилось окончательно.

Под вечер майор очнулся. Я как раз менял ему повязку. Он долго глядел на свою забинтованную, но целую ногу, потом буркнул, не подымая на меня глаз.

— Вы это… господин Салтыков… Я ведь вас коновалом обозвал. Молокососом. А вы мне ногу спасли. Простите уж старого дурака. Я сам уже не верил, что выйдет что-то дельное.

— Полно, Захар Лукич, — улыбнулся я. — Кто ж в горячке да под ножом ласковым бывает? Верно, никто. Так что поправляйтесь. Нога ещё послужит вам. Вот увидите.

— Послужит… — Майор отвернулся к стене, и широкие плечи его дрогнули. Не хотел старый солдат, чтоб я видел его эмоции.

* * *

Прошло три дня.

Майор шёл на поправку так бойко, что я только диву давался. Рана очищалась, жар не возвращался. А Захар Лукич, отъедаясь на больничных харчах, снова сделался ворчлив и криклив. Только теперь его брань звучала для меня как музыка. Бранится — значит живёт!

На третий день меня снова позвали к Робеку.

Главный врач встретил меня, не вставая из-за стола, но взгляд его блёклых глаз был куда теплее прежнего.

— Садитесь, Салтыков, — он отложил перо. — Майор ваш меня нынче утром обругал. Требовал бульону погуще да велел гнать в шею цирюльника с банками. Дерзкий бодрый старик, ничего не скажешь!

— Это добрый знак, Михаил Михайлович.

— Знаю, что добрый, — Робек чуть усмехнулся. — Пулю, которую вы достали, я уже изучил. Что тут сказать? Достойная работа, сударь. Вы своё доказали, — он коротко кивнул. — Нынче же отпишу в Опекунский совет, что беру вас в штат. Лекарем при больнице, на жалованье. Бумаги — дело небыстрое, недели две-три проволочки. Сабуров у нас — бумажная душа. Он своё возьмёт, долго возиться будет. Но слово своё я сдержу. Место за вами. Считайте, что вы теперь наш!

Неужто получилось… Чуть меньше месяца прошло,