Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

— Я тебе спущу! Я тебе самому кровь спущу, цирюльня окаянная! — майор замахнулся костылём и едва не своротил табурет.

Я подошёл к койке и первым делом отвёл руку Фрола с банкой.

— Погоди-ка. Дай я гляну.

Цирюльник насупился, но банку опустил. Я откинул одеяло и едва сдержался, чтоб не поморщиться. Левая нога майора от колена и ниже раздулась, кожа на ней лоснилась и побагровела, а от старой, дурно зажившей раны на голени тянуло сладковатым гнилостным душком.

Антонов огонь стучался в дверь.

Так здесь звали гангрену, омертвение и гниение живой плоти. В моём веке с ней бились чистотой, ножом и крепкими снадобьями. А тут первейшим лекарством почитали кровопускание, отчего больные и мёрли один за другим. Старика жгло изнутри. Тело из последних сил отбивалось от заразы, что расползалась от гниющей раны, а Фрол со своими банками выпускал эти самые последние силы вон.

Снова он, мой главный враг в этом веке. Ланцет да банки.

— А вы ещё кто таков? — майор уставился на меня налитыми кровью глазами. — Молокосос! Тоже резать меня пришли? Не дамся!

— Резать вас пока что никто не собирается, — ответил я спокойно, продолжая ощупывать ногу. — А вот банки и кровопускание я отменяю. Сей же час.

В углу скрипнул стул. Штосс наконец поднял голову.

— Отменяете предписанное лечение? — переспросил он вкрадчиво, и перо его замерло над бумагой. — Извольте, извольте. Я запишу. И число поставлю, чтоб после не было промеж нас недоразумений.

Я обвёл взглядом застывшее перо Штосса, багровую ногу майора и растерянного Никитина. Все они ждали, что я оступлюсь. Что ж… Отступать было поздно. Майора предстояло вытаскивать — и из горячки, и из лап всей этой братии разом.

В итоге взялся я за этого пациента основательно. Два дня я бился за майорову ногу.

Кровь пускать я запретил, банки велел убрать, рану промывал вином да менял повязки, поил Бессонова крепким бульоном. И ждал. Ждал, когда нарыв под кожей вызреет и соберётся в одном месте, чтоб можно было выпустить его весь разом. Вскрывать недозревший гнойник — всё равно что недопечённый хлеб из печи тащить. Толку чуть, а навредить можно крепко. Тело само подсказывало срок, и я этот срок ловил. Опыта мне хватает.

Но…

Вот только времени мне никто давать не собирался.

На третье утро я вошёл в палату и сразу понял, что меня ждали. У койки майора стоял Фрол с пилою и кожаными ремнями, рядом топтался Штосс со своим вечным листом, а в дверях, мрачнее тучи, подпирал косяк сам Мейер.

Вот тебе и тихое утро.

— А, вот и наш чудо-лекарь! — процедил Штосс. — Извольте полюбоваться, господа. Третий день больной заживо гниёт, а господин Салтыков знай тряпицы меняет да бульончиком потчует. Кровь пустить — грех, банки — грех, и нож ему не люб! Чего дожидаемся, Салтыков? Покуда антонов огонь до самого сердца доползёт?

— Дожидаюсь, когда нарыв вызреет, — ответил я ровно. — Резать его нынче рано.

— Рано⁈ — Фрол хохотнул и любовно огладил пилу. — Вы на ногу-то его гляньте, барин. Она ж наполовину черна! Тут не зреть, тут пилить надо, покуда старик ещё дышит. Я этих ног на своём веку столько отнял… Ух если честно, тут и со счёту собьёшься.

— Много отнял, говоришь? — кивнул я. — А скольких после этого схоронил? Тех, кто под твоей пилой кровью истёк или от горячки сгорел? Их ты считал, Фрол?

Цирюльник насупился и засопел. Крыть ему было нечем, и он это знал.

— А ты послушай, Фрол, чего тут мудрёного, — продолжил я, обернувшись к цирюльнику. — Кровь ведь больному силу даёт. В ней та самая сила и ходит, что заразу давит. Ты кровь спускаешь, а вместе с ней спускаешь и силу. Оттого твои больные под пилой и гаснут. Ты сам, своими руками, последнее их оружие в таз сливаешь.

— Эк завернул, — Фрол сплюнул в сторону. — Деды кровь пускали, и отцы пускали, а вы… — он сдержался, чтобы не выругаться. — Вы всех умнее выискались? Так, что ли?

Я понимал, что этот конфликт продолжать нельзя, но всё же решил хотя бы часть его отстоять в свою пользу.

— А деды твои до скольких лет дожили? — бросил я. — До сорока дотягивали? Нет? То-то и оно.

Никитин у двери прыснул было, но под взглядом Штосса тут же осёкся.

Тогда вперёд выступил сам Штосс. Говорил он тихо, почти ласково, и оттого мне делалось ещё противнее.

— Дерзите. Ну-ну, — хмыкнул он. — Дерзостью вашей я уж не одну страницу исписал. И не только страницу. Нынче поутру я всё как есть доложил господину Сабурову. В Опекунский совет. Про то, как сверхштатный лекаришка, без году неделя при больнице, отменяет предписания старших да гробит заслуженного офицера своими мужицкими снадобьями! — он улыбнулся одними губами. — Так что хорохорьтесь, Салтыков, хорохорьтесь. Недолго осталось.

Вот оно как вышло… Предсказуемо. Через голову Робека пошёл, прямо к Сабурову. Хитро придумано. Если майор нынче помрёт, мне уже не ставки лишиться. Меня под суд отдадут за смертоубийство. А имя моё навеки сравняют с грязью. Штосс не ради забавы старался. Он мне петлю на шею вязал, неторопливо и со вкусом.

От двери подал голос Мейер, тяжёлый и недобрый.

— Это правда, Салтыков. Бумага в совете. Я вас не первый день знаю и скажу прямо: помрёт майор, и вытащить вас не смогу даже я. Тут уж недалеко и до суда. Думайте крепко, что творите! Допустите ошибку и… всё. Сами понимаете ведь!

Все они глядели на меня и ждали. И, если уж говорить честно… В эту минуту мне больше всего на свете хотелось развернуться да выйти вон. Пусть пилят, пусть пишут свои бумаги. Моё ли это дело, лезть под суд за чужого вздорного старика?

Только я уже знал, что не выйду. Не для того я в этом веке очутился, чтоб пятиться перед каждым Штоссом.

— Бумагу вы, господа, переписать уже не можете, это правда, — проговорил я вслух. — Зато ногу майору спасти ещё можно. Точно можно! И я её спасу. А коли не выйдет… Что ж, отвечу перед законом! Сам, один, за себя. Прятаться ни за чью