Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Ну вот… Вот те и праздник, — простонал он. — Барин же эту наливку из самой Москвы выписывал! Понёс долить, а тут кашель окаянный накатил! Кашлянул, руки у меня дрогнули. Ох… Заругает, ой заругает! А то и со двора сгонит.

Я притворил за собой дверь буфетной.

— Тише, не голоси. Слезами наливку обратно в штоф не соберёшь. Сколько в погребе осталось?

— Дак обыкновенной вишнёвой ещё штоф непочатый. Только она ж не та, попроще! — ответил Гришка.

— А Пётр Кузьмич нынче на какой по счёту чарке?

Я спросил это неспроста. Чарка — это небольшой сосуд для выпивания крепкого алкоголя. Другими словами, я поинтересовался, сколько рюмок уже выпил наш барон.

Гришка моргнул. До него дошло, рот его расплылся в ухмылке.

— Дак… на пятой, почитай. Если не на шестой.

— Вот и неси непочатый! — посоветовал я. — Дольём в этот штоф, остатки смешаем. Барин под доброй чаркой московскую от здешней и не отличит. А коли и начнёт возмущаться, спишет на то, что наливка к концу подвыдохлась.

Гришка смотрел на меня с таким облегчением, что чуть не прослезился.

— Михайло Алексеич, барин… Да вы же меня так спасаете! А вы ему точно правду не скажете?

— Не скажу, не скажу. Тащи давай! Не сдам я тебя барону, — пообещал я, и мы оба прыснули со смеху.

Пока Гришка бегал в погреб, я затёр лужу тряпьём и поймал себя на усмешке. Был у меня в прошлой жизни санитар Степаныч, такой же пройдоха и весельчак. Тот вечно придумывал, как бы списать недостачу спирта в отделении. Всё время попадался и выкручивался. Прошло двести лет, а человеческая натура не сменилась ни на йоту. Всё те же хитрости да круговая порука маленьких людей перед грозой начальства.

Когда с наливкой было покончено и повеселевший Гришка утащил штоф к столу, я отёр руки и шагнул в коридор. И там, у окна, меня поджидала Анастасия.

Она стояла, сложив руки на груди, и смотрела на меня так пристально, что я невольно замедлил шаг.

— Михайло Алексеич. Я давно хотела вас спросить, да всё не решалась.

— Спрашивайте, Анастасия Петровна.

Настя шагнула ближе. Совсем близко, так, что я уловил запах лавандовой воды от её волос. Она чуть приподняла подбородок, втянула воздух и прищурилась, будто складывала в уме трудную задачу.

— Я знаю вашу тайну, Михайло Алексеевич.

Глава 13

Она знает мою тайну.

Эти слова Анастасии будто окатили меня ледяной водой. Ну что тут можно сказать? Вот оно. Доигрался.

Тайна. Какая такая тайна? Та, что человек, которого все они зовут Михайлой, давно мёртв, а в его теле поселился чужак из другого века? Или, может, что голова моя набита знаниями, до которых этому миру ещё расти и расти?

Я лихорадочно перебирал в уме, чем мог себя выдать, и не находил ответа. А барышня стояла напротив, скрестив руки на груди, и глядела на меня с видом победительницы.

Спокойно. Без паники. Если бы она и впрямь меня раскусила, не улыбалась бы так задорно. Кликнула бы батюшку да попа со святой водой.

— И что же за тайна? — спросил я как можно беспечнее.

— У вас изо рта пахнет свежестью. Всегда! — Настя торжествующе вскинула подбородок. — Я приметила это ещё на маменькиных именинах, да всё не верила себе. У нас в доме ни у кого так не бывает. У батюшки изо рта табачищем несёт, у Серёжи тем же, маменька гвоздику жуёт, чтоб дух отбить, да только мало в том проку. А от вас будто мятой веет. Я и так гадала, и эдак, а нынче подкараулила вас у рукомойника и всё-всё подсмотрела!

Я едва не расхохотался от облегчения. Вот она, моя страшная тайна, от которой я только что похолодел. Всего-навсего чистые зубы.

— Подкараулила, значит, — усмехнулся я. — И что же вы подсмотрели, сыщица?

— Что вы зубы трёте! Всякое утро и всякий вечер тряпицей с порошком да веточкой размочаленной шоркаете, до того усердно, будто молитву творите. Я и не видала, чтоб этак за зубами ходили. У нас в доме раз в седмицу вспомнят, и то ладно. Оттого, видать, у вас изо рта и свежо.

Я качнул головой. Смышлёная барышня, ничего не скажешь.

В моём двадцать первом веке за зубами следили все. Дважды в день зубы чистили, щёткой, пастой или тем же порошком. И дело это казалось таким же простым, как умыться утром.

А тут о зубах не пеклись вовсе. Чистили разве что знатные щёголи, да и те через раз. Оттого к тридцати годам люди половины зубов недосчитывались, а изо рта у них несло так, что в тесной карете сидеть рядом было сущей мукой. Я же с первых дней в этом теле взялся за свой рот. Уж больно претила мне мысль, что зубы прежнего Михайлы сгниют, а с ними и все мои замыслы.

— Так оно и есть, — не стал я отпираться. — Толчёный мел да размочаленная ивовая веточка. Тру зубы поутру и на ночь, оттого и свежо. Невелика хитрость.

— Так просто? — Настя даже подалась вперёд, и глаза её загорелись. — А меня научите? Я тоже хочу, чтоб изо рта свежестью веяло, а не как у Серёжи!

— Отчего ж не научить. Только уговор: маменьке с батюшкой пока что ни слова, не то засмеют. Пусть это останется промеж нас.

Глаза барышни вспыхнули ещё ярче. Сдаётся мне, фраза «промеж нас» обрадовала её куда больше самой затеи.

В тот же вечер, по дороге из больницы, завернул я в галантерейный ряд. Среди бритв, гребней да помадных банок сыскалось и то, что я искал. Зубные щётки. Костяные на вид и подороже оказались роговые, с гладкой ручкой и плотным конским волосом, заложенным в прорези и прихваченным сзади роговой пластинкой. Работа добротная, прочная. Тут же лежал и белый мел тонкого помола, тот самый, господский, не чета солдатскому серому. Я выбрал несколько щёток, по числу едоков в доме, и взял мела про запас.

Чудно вышло. Я-то всю неделю морочился с тряпицей да ивовым прутиком, мысленно сетуя на дикий век, а добрая щётка всё это время лежала за пятак в двух кварталах от дома. Просто искать её надо было не в скобяной лавке, а среди господских мелочей. Хороша наука: прежде чем чинить