Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Штосс хмыкнул и снова обмакнул перо. А Мейер глянул на меня тяжело и долго, и мелькнуло в этом взгляде что-то, чего я прежде за стариком не замечал. Не то уважение, не то жалость к дураку, что сам лезет в петлю.

— Эй! — захрипел вдруг с койки сам пациент. С нами заговорил Бессонов. — Вы там не мою ли шкуру делите, стервятники? Чья нога-то? Моя нога! Вот и не дам её пилить, и весь сказ! Даже не думайте…

— Захар Лукич, — вкрадчиво сказал цирюльник Фрол, а затем шагнул к нему ближе. — Да ведь помрёте вы без того…

— И помру! — майор рывком приподнялся на локтях, седые бакенбарды встопорщились, глаза налились кровью. — Помру майором Бессоновым, при двух ногах, как меня мать родила! Да! Пусть лучше будет так. А калекой быть… Нет! Не бывать этому! Я эту ногу под Очаковом за матушку-Россию подставил, турка на неё принял! А ты её пилой? Прочь, коновал, убью!

Он сгрёб с тумбы оловянную кружку и запустил ею в цирюльника. Фрол едва успел увернуться, кружка с грохотом отскочила от стены.

Я молча наблюдал. Старик был очень плох. Но злость его меня даже радовала. Кто так лается да кружками швыряется, тот ещё цепляется за жизнь обеими руками. С таким работать можно. Хуже, когда больной тих и покорен. Вот тогда дело и впрямь к концу идёт.

Я отодвинул Фрола плечом и сел на край койки, у самого изголовья майора.

Он уставился на меня в упор.

— А вы… Молокосос безусый, вам и тридцати нет. Какой из вас лекарь?

— Тридцати нет, ваша правда, — согласился я. — Зато руки на месте и голова тоже. А вот вы, Захар Лукич, пожили на свете, да только ни один лекарь постарше меня ногу вашу так и не выходил. Может, пора и молодого послушать?

Старик хмыкнул. В мутных глазах его мелькнуло нечто похожее на любопытство.

Я ещё в первый день приметил главное. Рана на голени у майора была застарелая, годами не заживавшая. Свежий нарыв я бы понял, но эта язва тянулась с незапамятных времён, и кожа вокруг неё загрубела, как кора. А такие раны сами собой не гниют десятилетиями. Что-то должно сидеть внутри и точить плоть исподволь. У старого же вояки это «что-то» почти всегда одно и то же. Застрявший свинец, пуля или картечина, которую полковые костоправы не сумели выковырять на поле боя. Оставалось лишь проверить догадку.

— Захар Лукич. Гляньте-ка на меня. Только на меня, прочих не слушайте, — попросил я.

Майор недоверчиво покосился на меня.

— Пилить я вашу ногу не дам. Ни этому разбойнику, ни кому-либо ещё. Слышите? Но и врать вам не стану: лёгкого пути тут не будет. Скажите-ка мне: под Очаковом турецкий свинец из ноги вам доставали?

Старик замер. Что-то дрогнуло в его багровом лице.

— Не достали, — прохрипел он. — Лекари тогда руками развели. Не знали, что сделать. Сказали, что суждено мне вечно с этой заразой сидеть. Глубоко, мол, сидит, не подобраться. Так и хожу с турецкой пулей в ноге без малого двадцать годов. Металл этот никуда не убрался.

— А что ж её нынче-то разнесло? — спросил я. — Двадцать лет носили и горя не знали. А тут вдруг! Не ушибли ногу часом? Не падали?

Майор насупился, припоминая.

— Да было дело… С месяц тому с крыльца оступился, голенью о ступеньку крепко приложился. Думал, пустяк, поноет да пройдёт. А оно вон как обернулось.

— Вот вам и пустяк, — хмыкнул я и продолжил уже без улыбки. — Слушайте сюда, Захар Лукич. Свинец ваш в кости сидит давно, тело его обжило, в твёрдую скорлупу упрятало. Оттого годами хворь и дремала, лишь язвочка на голени не заживала. А как вы месяц назад ногу расшибли, скорлупу эту изнутри и проломило. И вся зараза, что копилась в кости двадцать лет, разом хлынула в ногу, точно плотину прорвало. Оттого нынче и жар, и гной, и антонов огонь у самого порога. Покуда свинец не вынуть, ни одна примочка не поможет. Нога так и будет гнить, хоть всю кровь из вас выпусти. А я его достану. Нынче же. Будет больно так, что белый свет адом покажется. Зато ногу вашу сохраню. Слово дворянина даю.

В палате стало тихо. Даже перо Штосса замерло над листом.

— Брешете, — выдохнул майор. Но в голосе его впервые проскользнуло хоть что-то непохожее на злость. Сквозь хрип пробилась отчаянная, цепкая надежда. Он поверил мне, хоть и боится это признать.

И это хорошо. Если у пациента есть надежда, значит, спасти его будет проще!

— Не брешу. Решайтесь, Захар Лукич. Иного пути у вас нет. Либо я нынче режу да чищу вашу рану… Что ж… Либо завтра вот этот господин, — я указал взглядом на цирюльника, — пилит по самое колено. Выбирайте, с кем остаться хотите. Но имейте в виду, что в одном из случаев останетесь без ноги.

Бессонов долго смотрел на меня. Грудь его тяжело вздымалась. А потом он откинулся на подушки и зажмурился.

— Ладно… Режьте, — выдохнул он. — Режьте! Чёрт с вами! Двадцать лет я эту дрянь в ноге таскаю, будь она проклята. Доставайте её из меня! Больше терпеть не стану. Давайте!

— Это безумие! — Штосс вскочил, перо его брызнуло чернилами. — Опомнитесь, Салтыков! Вы не лекарь, вы мясник! Без дозволения главного врача резать живого человека⁈ Я всё запишу. Каждое слово ваше, каждый промах. И час поставлю, чтоб после не отвертелись!

— Дозволение я получил, — закатывая рукава, оборвал я. — От единственного, чьё мнение имеет смысл, — я перевёл взгляд на коллегу. — Никитин! Кипяток, чистое полотно и мой футляр с инструментами. Бегом!

Никитин, белый как полотно, на миг застыл, глянул на меня круглыми глазами и кинулся вон. А Фрол попятился к двери, прижимая пилу к груди.

— Я в это не встреваю, — буркнул цирюльник. — Моё дело пилить, а не баловство ваше прикрывать. Случись чего, я ни при чём.

— Не встревать так не встревать. Да только без дела не стой, — я кивнул на дверь. — Неси водки, да побольше.

Фрол поворчал, но пилу отставил и за водкой сходил. Покуда Никитин бегал за кипятком да футляром, я не терял времени даром. Сейчас важнее ланцета