Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Ох… Пока что мне чудится, что мой главный враг в этом новом для меня мире — это сам процесс кровопускания. Доказать, что использовать этот метод вредно, будет очень сложно.

Опираясь на медицину моего мира, можно отметить лишь несколько полезных фактов о кровопускании. Но и те ограничиваются двумя пунктами.

Во-первых, гипертоникам можно снизить давление. И то не навсегда.

Во-вторых, при небольших потерях крови стимулируется выработка новых, более молодых клеток.

И со всем этим можно поспорить. Серьёзно, я сам с собой спорить готов!

Но пока что это можно отложить. Важнее — общаться с пациентом.

— Вставать-то пробовал? — уточнил я.

— А как же, барин? Нынче до окошка дошёл и обратно, за стенку держался. Голова закружилась малость, а всё ж дошёл сам.

— Через денёк-другой и без стенки пойдёшь, — пообещал я. — Только ты сам себя не торопи. Силы возвращаются исподволь. Ешь, спи, гуляй помаленьку. И гони от себя всякого, кто опять с пиявками да ланцетом сунется. Знай, что зла они тебе не желают. Но всё же не пользуйся этими советами. Прошу.

Парень закивал так усердно, что чуть не расплескал плошку.

За спиной у меня скрипнула половица, и я обернулся. В дверях палаты стоял Иван Георгиевич Штосс. И снова мой знакомый немец. Всё он никак не может простить грехи моего предшественника.

Ну когда же это кончится?

Штатный лекарь оглядел румяного больного и плошку, и тонкие губы его сжались в нитку.

— Рано торжествуете, Салтыков, — проговорил Штосс. — Выкарабкался один мужик. Эка наука! Везенье это, не более того. А я бумаги ваши читал, все до листочка. И знаете, что я в них вижу? Что вы отменяете предписания старших, поите больных кашей да тычете им в грудь свои трубочки. Оборотится дело худо, и спрос будет с вас по всей строгости.

— Спрос так спрос, — ответил я спокойно. — Только вот он — перед вами. Тот человек, с кого вы спросить грозитесь, — я кивнул на парня. — Гляньте на него — сидит и ест, верно? Не лежит под простынёй. С того и поведём счёт.

Штосс глянул на меня так, будто я плюнул ему в тарелку, развернулся и вышел. Его сухие шаги застучали по коридору и стихли.

Быстро он сдался. И это меня радует. Причём не в первый раз! Он всегда так сдаётся. Стоит мне хоть раз ему резко и по существу ответить — так он сразу же перестаёт со мной спорить.

Этим можно пользоваться.

Мейер дожидался меня всё там же, заложив руки за спину. Перебранку нашу он, по всему, слышал от первого слова до последнего.

— Стало быть, пари за вами, — произнёс он наконец. — Уговор был не уморить больного к среде. Нынче среда на дворе, и молодец ваш сидит да печёнку требует. Слова своего я держусь, сударь, попусту им не бросаюсь.

— Благодарю, Карл Фёдорович.

— Меня-то за что? Бульон свой да желтки благодарите, — он усмехнулся краем рта. — Помните, как я обозвал ваше леченье стряпнёй да кухней? Вышло всё-таки у вас всё правильно. Ошибся я. Накормили вы его. Стряпнёй подняли на ноги, — Мейер помолчал, и любопытство пересилило в нём суровость. — Вот чего я в толк не возьму. По всем книгам застойную кровь надо выпускать! На то она и застойная! Вы же её, напротив, бережёте да телу подкидываете харчей, чтоб оно новую кровь гнало. Откуда вы этакое взяли? Странно это всё. По вашему мнению кровь, выходит, вреда не несёт? И её тоже исцелять надобно?

Я ступил на тонкий лёд. Правды сказать я не мог. А лгать опытному человеку в лицо тоже не годилось. Есть обманчивое чувство. Кажется, будто тут я могу высказать правду. Поделиться опытом.

Нет!

Если выскажусь — всё испорчу. Тут я себя и угроблю, если сообщу Мейеру то, что знаю на самом деле. Придётся срезать часть правды.

— Из наблюдения мне так показалось, — ответил я осторожно. — Видел не раз, как оно выходит. Кому кровь без меры пускают, тот чахнет да гаснет. А кого кормят досыта, тот выправляется. Кровь-то ведь из пищи родится, так нас великий Гален ещё учил! Я лишь дал телу припас, а оно само со всем управилось. Никакого колдовства. Бога ради! Надеюсь, вы такого обо мне не подумали?

Мейер смотрел на меня долго, и я не разобрал, поверил он мне или нет. Потом коротко кивнул.

— Гладко стелете, — он понизил голос. — Слушайте сюда, Салтыков. Сверхштатным вы себя показали. Больных не гробите, чёрной работы не чураетесь, да и голова на плечах есть. Я бы вас при больнице оставил лекарем при деле, на жалованье. Да только не моя на то воля.

— А чья же?

— Перво-наперво главного нашего врача, Михаила Михайловича Робека. За лекаря его слово первое: как он рассудит, так тому и быть. Да только и Робек один над штатом не волен. Понесёт выше, в Опекунский совет, к господину Сабурову, а тот дотошен до бумажек, к каждой запятой цепляется. Штат, жалованье, права через обоих и проходят. И вы себе зарубите вот что: Штосс вас живьём съест. Он уже скорбные листы по вашим больным к рукам прибрал да переписывает, и в совет о вас отпишет первым же делом, дай только повод. Так что радоваться вам покуда рано.

Робек. Слышал я уже об этом человеке. Швед, из тех, что служат России вернее любого русского. Живая легенда, одним словом. И выходило, что судьба моя теперь зависела от того, сумею ли я приглянуться этой легенде. И это задачка не из простых.

Прикидывал я и насчёт денег. Жалованье штатного лекаря меня не озолотит, даже если его получу. Это уже выведал у Никитина, что оно скудное. Но это твёрдая земля под ногами вместо милостивого крова у Бутурлиных. А там, глядишь, и до дедовой шпаги доберусь. Двести тридцать три рубля никуда не делись и сами собой не растают. А со Штоссом и его бумажками я как-нибудь да управлюсь, не впервой.

— Понял вас, Карл Фёдорович, — сказал я. — За доброе слово спасибо. А со Штоссом как-нибудь да слажу.

— Поглядим, — буркнул Мейер и зашагал прочь по коридору.

* * *

Дозволения у барона я спросил тем же вечером, за чаем.

Пётр Кузьмич выслушал меня, попыхивая трубкой, и седые