Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

— Оттого и молчал, что испугался до помрачения. Прикиньте сами. Слуга уронил вещь, которой барин дорожит пуще золота, память о друге. Что у него в голове? Засекут. Вот разум и помутился со страху. Спрятал, думал тайком снести к мастеру да починить, чтоб вы и не узнали. Глупо, спору нет. Да только за действиями его глупость да испуг, воровством тут и не пахнет.

Барон сопел, переводя взгляд с меня на табакерку, с табакерки на сжавшегося в комок Гришку. Я видел, как оседает в нём первая ярость.

— А картинка? — буркнул он, тыча пальцем в треснувшую эмаль. — Испорчена ведь. Лукин мне её, почитай, перед самой смертью отдал.

— Картинку поправят, — сказал я твёрдо. — Трещина не сквозная, эмаль держится. Свезём к доброму мастеру, он и трещину упрячет, и шарнир выправит. Будет ваша табакерка как новенькая, разве вблизи да на свету разглядишь изъян? Я сам её отвезу и сам в целости доставлю.

Это и решило дело. Старик ещё долго хмурился, но гроза ушла. Памятная вещь не сгинула, не украдена, и поправить её можно. Большего ему и не требовалось.

— Ну гляди! — проворчал он, откидываясь в кресле. — Чтоб как новенькая была. А ты, — он погрозил Гришке пальцем, — ты в другой раз, ежели чего разобьёшь, сразу в ноги падай да винись, а не таи по тюфякам. Уразумел, дурило?

— У-уразумел, барин, — пролепетал Гришка. — Век благодарить буду.

Я перевёл дух. С одной бедой разобрались. Поспать мне в итоге всё-таки удалось. Однако на следующий день решил вернуться к другой проблеме, которую этой же ночью и заприметил.

Не понравилось мне лицо Бутурлина. И ведь не только у него я такое видывал. Сколько таких пациентов было у меня за эти недели!

Полнокровные, краснолицые, с вечной болью в затылке, с шумом в ушах.

Артериальная гипертензия. Так это звали в моём времени. А что из этого следует? Инфаркты, инсульты… и не только.

Очень важные пациенты. Те, кого в одночасье валит удар. Я видел их беду насквозь. Высокое давление гнало этих людей в могилу. А поделать я толком ничего не мог.

Вот что мне больше всего не нравилось!

В моём веке на это уходило две минуты, надел манжету, глянул на стрелку, и всё ясно, чёрным по белому. А тут я слеп. Высокий напор крови вижу на глаз, по багровому лицу, по тяжёлому пульсу, по вздутой на виске жиле.

А лечить людей вслепую толку мало.

Велик ли напор, спал ли он от моего лечения? Поди угадай!

Я уже начал составлять план касаемо распространения стетоскопа. В ближайшие дня я приступлю к реализации этой затеи. Но параллельно с этим можно испробовать ещё одну методику из моего времени.

Измерение давления. Без этого — никуда. Нужно хотя бы попытаться, провести небольшой эксперимент. А потом уже в будущем и эту методику распространять, вслед за привычкой слушать пациента стетоскопом.

Твёрдый, тугой пульс под пальцем испокон веков считали приметой недоброй. Вестью, что кровь в человеке ходит с лишней силой.

Гален про то писал, и здешние о том знают, да только на ощупь всё это на глазок делается.

Меня осенило. Я прикинул, как грубо, на пальцах, без всякого аппарата, но всё-таки измерить артериальное давление.

Слыхал я и про иной способ, по которому давление будто бы узнают без всякого аппарата. Кладут руку на стол, вдоль неё линейку, а после водят над рукой колечком на нитке. Где колечко само закачается, там, мол, и напор, считай по делениям. Способ этот и в мой век дожил, им и тогда нет-нет да и баловались, по-доброму, безо всякого злого умысла.

Да только знал я твёрдо, отчего у гадальщика всё ладно сходится. Не кровь то колечко качает. Качает его своя же рука, неприметно для самого человека. Ждёт он, что дрогнет на восьмёрке, — пальцы ему чуть и подыграют где надо. Завяжи глаза, прибери линейку, и выйдет всякий раз новое число, наугад. Не со зла люди так делают, а от веры да от желания помочь. Только колечком на нитке я ничего не нащупаю.

Мне же нужна правда.

А её добыть можно лишь одним манером. Не угадывать силу, а перебороть её.

Я вспомнил то, что знал ещё из своего века.

Жил ведь в стародавние времена один учёный, что первым измерил кровяной напор. Взял он лошадь, вставил ей в жилу стеклянную трубку, и кровь поднялась в той трубке высоким столбом, едва не в человеческий рост. Чем выше столб, тем сильнее напор. Вот и вся премудрость. На живом человеке этакое, понятно, не проделаешь. Пускать кровь через трубку — верный способ отправить человека на тот свет.

Из того же разряда затея, что и кровопускание.

Я нащупал собственный пульс на запястье, прихватил руку выше локтя ремнём и стал тянуть. Толчок под пальцами ослаб, дрогнул и пропал.

Вот оно!

Чем сильнее у человека давление, тем туже надо затянуть, чтоб его передавить. У хворого с вялой кровью пульс уйдёт от слабого нажима. А чтоб унять давление у той же купчихи, ремень пришлось бы рвать со всей силы. Цифр мне это не даст.

Но!

Зато такой метод даст мне понять разницу!

Сегодня туже, чем вчера. Какой вывод? Значит, лечу неправильно.

Загоревшись, я тут же взялся за дело. Стащил с себя поясной ремень, выпросил у Дарьи Гавриловны полосу плотного холста да кусок войлока на подкладку, чтоб руку не резало. Соорудил подобие повязки. Вышло грубо и криво, но для начала сойдёт. Теперь надо было её испытать. А для того требовались руки.

Естественной жертвой моей стал Гришка. Пришла пора ему отплатить за мою вчерашнюю помощь.

— Давай руку, — велел я ему. — Опыт ставить будем.

— Какой такой опыт, Михайло Алексеич? — Гришка попятился, пряча руки за спину. — Вы это… не серчайте уж, я лучше пойду. Дел у меня…

— Руку, Гришка, — настоял я. — Давай уж. Не съем.

Кое-как я уговорил его. Затянул холст на тощей Гришкиной руке, нащупал пульс на запястье и стал не спеша подтягивать. Гришка таращился на меня, как на колдуна, и, кажется, прощался с жизнью. Пульс под моими пальцами дрогнул раз, другой и пропал почти сразу, от слабого натяга. Кисть ниже холста побелела, Гришка сморщился и зашевелил похолодевшими пальцами.

— Ну вот, — удовлетворённо сказал