Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Но об этом позже…

— Дайте-ка мне её сюда на неделю, — сказал он вдруг. — Похожу с ней по палатам, послушаю сам. Коли она и впрямь то, чем кажется, тогда и потолкуем о вашем деле всерьёз. А на слово я ничего не подписываю, даже спасителю Панкрата. Поймите меня правильно.

Большего я и не ждал. Осторожный, но честный ответ человека, который дважды меряет.

— По рукам, Михаил Михайлович, — сказал я и отдал ему трубку. — Но скоро я вам трубку новую покажу! Долго ждать не придётся!

* * *

На следующий день осталось решить ещё одно дело. И от него зависит многое.

Опекунский совет сидел в казённом доме на набережной. Меня провели в кабинет, где пахло сургучом и чернилами, а по стенам до потолка тянулись полки с папками. За столом, прямой как аршин, сидел Павел Игнатьевич Сабуров. Тот человек, через которого меня и устроили в Мариинскую больницу.

И этот же человек не больно-то желал, чтобы в больнице работали те, о ком ходят дурные слухи.

Ну… Понять я его могу!

Сабуров не поднялся мне навстречу и руки не подал. Только указал пером на стул.

— Садитесь, господин Салтыков.

Я сел. На зелёном сукне перед ним лежали два листа, порознь, будто он нарочно не давал им соприкоснуться.

— На вас поступила жалоба, — сказал он с ходу. — От штатного лекаря Штосса. Бумага обстоятельная, — он придвинул лист к себе, но глаз с меня не сводил. — Пишут, что вы отвергаете кровопускание, коему учит вся наука, и пользуете больных снадобьями вами же выдуманными. Что казённое вино да корпию переводите не по мере. А вчера, между тем, до меня донесли, что вы, не будучи даже утверждены в штате, вскрыли человеку горло ножом. Что скажете?

— Скажу, что человек этот жив, ваше превосходительство, — ответил я. — И другие больные до него живы, кого по науке уже отпели бы.

Мысленно каждый раз приходится напрягаться, чтобы правильно подобрать обращение. Но, если отсылаться к табелю о рангах, тут я не ошибаюсь. Сабуров занимает весьма высокое положение.

И со мной он говорит лично, вероятно, лишь по той причине, что сам же меня в больницу и привёл.

— Живы, — повторил Сабуров ровно. — А померли бы? Под вашим ножом, без утверждения, без дозволения? Кто бы за это отвечал? Больница, а с ней и самое имя государыни, что эта больница носит. Об этом вы думали, когда резали?

— Я думал о том, что через минуту он задохнётся, — сказал я. — На размышления о дозволении времени не было.

Странно, что он болтает именно о вчерашнем больном. Будто ему доложили свежие новости… Как любопытно.

Сабуров помолчал, постукивая пером о край чернильницы.

— Дерзко отвечаете, — он отложил жалобу и придвинул второй лист. — А вот за вас ходатайство. От главного врача, господина Робека. Он ручается за вас своим именем и просит утвердить в штате без промедления. Пишет также, что вы вчера спасли человека, коего он сам спасти не умел, — Сабуров поднял на меня взгляд. — Робек попусту имени своего не кладёт. За всё то время, что я его знаю, он ни за кого так не вступался.

— Тот человек — его давний помощник, — сказал я. — Господин Робек к нему сердцем прикипел.

— Оттого и взвешиваю его слово осторожно, — сухо отозвался Сабуров. — Сердце в таких делах плохой советчик, — он сложил оба листа перед собой. — Но и Штосса я знаю. Такие доносы я читаю уже давно. И их стало так много, что я, честно говоря, невольно начал делить их надвое.

— Рад, что вы хоть как-то их делите, — сдержав улыбку, ответил я.

— Между тем… Вы у Петра Кузьмича Бутурлина живёте, — обронил он вдруг. — Мы с ним не первый год знакомы. Порядочный дом.

— Живу, ваше превосходительство.

— Это к делу не относится, — отрезал он. — Я не по знакомству решаю, запомните это накрепко. Пусть я вам и помог один раз, но больше этого не повторится.

Он взял перо, обмакнул, и на миг в кабинете стало так тихо, что я слышал скрип его стула.

— Утверждаю вас в штате, — проговорил он, выводя строку. — И не думайте, будто моё мнение таковым будет всегда. Держу вас за то лишь, что за вас поручился человек, которому я верю, да что больные ваши покуда живы. Говорят, лечите вы хорошо. Оно и славно. Жалованье с первого числа.

Я перевёл дух.

— Но запомните, господин Салтыков, — он поднял перо, и голос его сделался жёстче железа. — Один мертвец не по науке, один больной, коего вы уморите своим самовольством, — и я выпишу вас из штата прежде, чем Робек добежит до моего кабинета. Второго ходатайства не будет. Я за вами буду смотреть. Ступайте.

В больницу я воротился к полудню, ещё не остыв от опекунского кабинета. Штосса я нашёл в ординаторской. Он сидел над своими ведомостями, и когда я вошёл, перо его на миг замерло, а после заскрипело снова, будто я и не входил.

— Меня утвердили в штате, Иван Георгиевич, — спокойно заключил я. — Подумал, вам любопытно узнать первым.

Перо остановилось, и Штосс тут же поднял голову. Я отметил, что рана на его брови окончательно зажила.

Теперь осталось только одно напоминание о моём предшественнике — шрам.

— Знаю уже, — проговорил он ровно. — В этом доме всё узнаётся скоро.

— Ваша бумага была хороша, — продолжал я. — Обстоятельная. Сабуров её дважды прочёл.

— И всё же решил про неё забыть, — Штосс отложил перо. Лицо его оставалось спокойным, только желваки чуть шевельнулись. — Оттого, что за вас вступился Робек. Имя решило. А не наука ваша и не ваша правда!

— Вы так думаете? — пожал плечами я.

— Да. Вам повезло, Салтыков, что старик к вам благоволит.

— Повезло, — не стал я спорить. — А ещё повезло больным, которых я не уморил кровопусканием. Их, знаете ли, тоже считают.

Штосс усмехнулся краем рта, и усмешка эта была нехорошей.

— Считают. Покуда считают выживших. Но когда-нибудь и у вас пациент умрёт.