Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль

Я поглядел на него.

— Кувалда, ты вторую умную вещь за день говоришь.

— А первая какая была?

— Первая — что молчал.

Мужики заржали. Кувалда тоже заржал, хотя, кажется, не расслышал.

— Годится окалина, — сказал Пахом задумчиво. — И шлак годится. Он тяжёлый, он не гниёт, огня не боится. Только крупный не бери — по крупному оно и расколется. Мелко бить надо.

— Значит, бить будем мелко.

Дубина всё это время сидел, что-то прикидывая, и наконец подал голос:

— Кормчий. С формой одна закавыка.

— Ну?

— Шар. — Он повертел в воздухе кулаком. — Форму-то я выточу, дело нехитрое. Только как я из неё готовое выну? Шар — он же круглый весь. Схватился внутри — и сидит, ни туда ни сюда. Мне что, форму колоть каждый раз?

— А разъёмную сделай, — сказал Первуша.

Все посмотрели на парня. Тот покраснел.

— Ну, — пробормотал он, — как у нас формы под лепные образки. Две половины, и в них шипы, чтоб не съезжали. Сложил, залил, схватилось — половины разнял, и вынимай.

— Ишь ты, — сказал Дубина уважительно. — А ведь верно. Шипы, значит. — Он поскрёб бороду. — Только оно к дереву прилипнет, у меня вон смола к чему хочешь липнет.

— Салом мажь, — сказал Пахом. — Или воском. Мы формы под изразцы всегда мажем.

— А заливать через что? — Дубина нахмурился. — Раскрою половины, налью в одну, накрою другой — так у меня сверху пустота останется. Пузырь.

— Отверстие сверли, — сказал я. — В одной половине, сверху. Сложил форму целиком, обвязал верёвкой — и лей через него доверху. И постукивай по бокам, чтоб воздух вышел, а раствор осел. Потом доливай, сколько уйдёт.

— А на кой-воздух гнать? — спросил Гнус.

— На то, что пузырь внутри — это дупло. Ядро с дуплом либо развалится в полёте, либо расколется прямо у нас в руках. Нам такое не надо.

Дубина покивал, уже прикидывая работу.

— Ну и последнее, — сказал я. — Мерить. Все шары должны быть одного размера, а раствор садится, значит, будут и мелкие. Как мерить будем?

— Кольцо, — сразу сказал Тумак.

Он до сих пор не проронил ни слова. Сидел с краю, слушал и глядел на землю.

— Кольцо деревянное, — повторил он. — По мерке. Прошёл шар свободно — годен. Не прошёл — велик, брак. Болтается — мал, тоже брак. Я такое дело знаю, у нас в артели так брёвна мерили под сруб.

— Вырежешь?

— Вырежу. Мне мерку дай, с чего снимать.

— Мерку возьмёшь у Щукаря, он знает.

— И вот ещё что, — Тумак поднял свою кривую руку. — Мерить должен один. Двое станут мерить — две меры выйдет, и обе врут. Пущай моё будет.

— Твоё, — сказал я. — Только уговоримся сразу: брак не жалеть. Что не прошло — разбил и обратно в замес.

— Не пожалею, — сказал Тумак. — Я в артели за это дело битым бывал, зато срубы у нас не косились.

Пахом хлопнул ладонями по коленям и встал.

— Ну, стало быть, — сказал он. — Известь жечь, кирпич жечь, окалину бить, форму точить, кольцо резать. Работы — на всё лето.

— Нету у нас лета, — сказал я.

— Знаю, — вздохнул Пахом. — С тобой, Кормчий, никогда ничего нету. Ни лета, ни времени, ни покою.

Он повернулся к Онисиму:

— Печь под известь класть умеешь?

— Умею.

— А камень белый где брать? Тут его нету.

Онисим сдвинул шапку на затылок.

— Как это нету? Есть.

Мы обернулись к нему все разом.

— Где? — спросил я.

— Дык вон, — дед махнул рукой вниз по течению. — Ниже, где яр обваливается. Там пласт наружу вышел, вода подмыла. Белый, мягкий. Я вчера ходил, глядел.

Он полез за пазуху и вытащил кусок камня с кулак.

— Отломил вот, поглядеть.

Пахом выхватил у него камень раньше меня. Достал нож, царапнул — по белому пошла борозда, на лезвии осталась пыль. Он понюхал скол, постучал камнем о камень и поднял глаза.

— Он, — сказал Пахом. — Известковый. Чистый.

— А чего ж ты молчал, дед⁈ — рявкнул Дубина.

— Дык вы про камень не спрашивали, — обиделся Онисим. — Вы про известь спрашивали. Я и говорю: известь будет. А как ей быть без камня?

Я взял камень и повертел в руках.

— Онисим, — сказал я. — Сколько там его?

— Пласт в полтора аршина, и вдоль берега тянется, докуда я шёл. А шёл я долго.

Я стоял с этим куском в руке и думал, что старику, которого никто не звал и который сам прибился к нам на пристани со словами «возьми, начальник, я печи класть буду», — этому старику я теперь должен по гроб жизни.

— Онисим, — сказал я. — Ты сегодня сделал для нашего дела больше, чем я за неделю.

Дед смутился и напялил шапку.

— Дык я ж глину искал, — пробормотал он. — Оно само попалось.

— Кто глядит — тому и попадается.

— Так, — сказал Пахом, отбирая у меня камень. — Хватит стариков хвалить, зазнается. Дед, пошли яму под печь глядеть. Первуша, тащи заступы. Дубина, точи свою форму, к вечеру нужна. Кувалда, ступай к Микуле, проси окалину, скажи — Кормчий велел. Тумак — за меркой.

Он оглядел всех, спохватился и повернулся ко мне:

— Кормчий, а ты чего сидишь?

— А я, Пахом, теперь тут лишний.

— Оно и верно, — сказал гончар. — Ты своё дело сделал: пришёл и всех перебаламутил. Дальше мы сами.

Глава 26

Нам палуба — ложе, кольчуга — как брат,

И нет для ватаги дороги назад.

Заставы пылают, ревёт страшный бой,

Но я возвращусь, моя радость, живой.

К пороховщикам я пришёл с утра, и меня встретили с распростёртыми объятиями — потому что работа у них встала и надо было на ком-то сорваться.

— Кормчий! — заорал Гнус от ручья. — Иди сюда, полюбуйся на своё войско! Мы тут который день дерьмо через сито протираем!

— Не дерьмо, а зелье.

— Зелье было, когда оно сухое было. — Гнус подошёл, вытирая руки о порты. Босой, в одной рубахе, весь в серой пыли. — А теперь оно мокрое, липкое и воняет, как утопленник. Бес его в сито мнёт, Рыжий мнёт, я мну — а оно из сита не лезет, оно там сидит и издевается.

Я поглядел. На колоде стояло сито, конским волосом плетённое, и Рыжий давил через него мокрую пороховую кашу деревянной лопаткой. Каша шла нехотя, комками.

— Густо мешаете, — сказал я. — Воды больше лей. Чтоб как тесто на оладьи, а не как на пироги.

— Так поплывёт же.

— Не поплывёт. Продавил — оно ляжет червячками,