Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль

— Держи!

Накинули. Обруч сел на полосы — с натугой, потому что кован был меньше ствола, — и они его добили, загоняя на место, пока железо не схватилось.

— Вода!

Прон, стоявший наготове с ведром, окатил обруч.

Зашипело так, что пар накрыл всех, кто стоял ближе.

А потом железо заговорило.

Оно застонало. Заскрипело натужно, будто в стволе кто-то ворочался и не мог выбраться. Обруч, остывая, сжимался, и этот скрип шёл по всей длине ствола, отдавая в дерево козел. Полосы под ним садились друг к другу, вминались в ступеньку казённика, и было в этом звуке что-то живое.

На поляне стало очень тихо.

— Слышите? — тихо сказал Щукарь.

— Слышим, — отозвался Бурилом.

— Так дерево не скрипит, — сказал старик. — И бочка так не скрипит. Это железо жалуется.

— Не жалуется, — сказал я. — Обнимает.

Скрип стих. Микула подошёл, потрогал обруч тыльной стороной ладони, потом взялся, попробовал качнуть.

Обруч не шелохнулся.

— Сел, — сказал кузнец, и по лицу его расползлась дурная счастливая улыбка. — Намертво сел! Некрас, второй в горн!

Дальше пошло одно за другим.

Второй обруч сел рядом с первым, вплотную — казённую часть мы вязали втройне, там всё давление. Третий. Четвёртый лёг на середину ствола, пятый и шестой — ближе к дулу.

Работали как один человек. Некрас с пацанами держали жар, Хвощ, сменяя их, качал меха своими каменными руками. Прон подавал воду. Ждан подтаскивал обручи от наковальни, хромая, но не отставая. Кувалда бил колотушкой, и бил он лучше всех, потому что бил ровно и не уставал.

Третьяк всякий раз оказывался там, где нужны были вторые руки.

К шестому обручу мужики уже не сдерживались. Ватага орала при каждом «вода!», а когда железо начинало скрипеть, все замолкали и слушали.

— Оно поёт, — сказал кто-то в толпе.

— Оно ругается, — поправил Гнус. — Я по голосу слышу.

Седьмой. Восьмой.

Последний Микула сажал сам, оттеснив всех. Он подвёл его к самому дулу, посадил, добил колотушкой и, не дожидаясь Прона, схватил ведро и окатил.

Ствол зашипел в последний раз.

И замолчал.

Микула стоял над ним, тяжело дыша, весь в саже, с обгоревшей бородой, и глядел на своё железо.

— Всё, — сказал он.

Ствол лежал на козлах. Восемь обручей темнели по нему поперечными кольцами, между ними шли швы полос — и швов этих было уже не разглядеть, будто их и не было никогда.

Микула провёл ладонью вдоль — от казённика к дулу.

— Кормчий, — сказал он. — Поди сюда.

Я подошёл. Он взял мою руку и приложил к стволу.

Железо было тёплое. Плотное. И не было в нём ни зазора, ни щели, ни живого места — единый кусок, будто его так и отлили целиком.

— Монолит, — сказал я.

— Чего?

— Цельный, говорю. Как из одного куска.

— Вот, — Микула кивнул. — Я про то и хотел сказать, да слова не подобрал.

Потом выжигали сердечник.

Дуб внутри занялся, и ствол превратился в трубу с огнём. Он загудел, потянул воздух, и из дула повалил густой дым, а из затравочной дырочки в казённике потянулась тонкая струйка.

— Дымит, — сказал Гнус. — Как из печи.

— Как из трубы, — сказал я. — Она и есть труба.

Горело долго. Дерево выгорало изнутри, оседало углями, и Некрас с Первушей выгребали золу длинным крюком. Потом чистили банником, что мы сделали накануне, — драли нагар, мочили, драли снова.

К сумеркам ствол был чист.

Мы его подняли, поставили дулом вверх. Внутри чернел ровный канал, уходящий вглубь, а там, в глубине, сужался в горло каморы.

Я поглядел в него сверху.

И вдруг понял, что смотрю в то самое дуло, с которого начнётся всё. Река. Заставы Глеба. Города, которых ещё нет. Всё, о чём я говорил вчера парням у костра и во что они, кажется, поверили больше меня самого.

— Кормчий, — окликнул Бурилом. — Ты чего застыл?

— Ничего, Атаман. Гляжу.

— И что видишь?

Мы опустили ствол на козлы.

— Много всего, — сказал я. — Завтра ставим в лафет.

* * *

Ставили наутро.

Дубинина колода лежала на берегу, у самой воды, — здоровенный дубовый комель, выбранный изнутри жёлобом. Под нею — круг из плах, надетый на шкворень, и шкворень тот сидел в крестовине, врытой в песок по самые уши.

— На воде это в кокоры пойдёт, — объяснял Дубина, обходя своё сооружение. — А тут, на земле, я его в крестовину посадил. Чтоб как на палубе всё было. Стрелять-то с воды будем.

Ствол несли вшестером, на слегах, продетых под обручи. Шли медленно, ноги вязли в песке, и Микула на каждом шаге орал:

— Ровнее! Не роняй! Уронишь — ногу оттяпает!

Опустили в жёлоб.

Ствол лёг и колода под ним осела в песок. Легло как влитое: Дубина мерил не раз и не два, и жёлоб принял железо всей длиной, без зазора.

— Скобы!

Скобы Микула ковал накануне. Вышли они широкие, кованые из полосы, с проушинами. Их накинули поверх ствола накрест, продели в отверстия в колоде и заклинили снизу дубовыми клиньями, забив кувалдой до отказа.

— Крепче бей, — командовал Дубина. — Тут слабину дашь — она у тебя выпрыгнет.

Забили. Ствол сидел в колоде накрепко. Я налёг плечом, попробовал качнуть — не шелохнулся.

— Теперь тяжи.

Тяжи вязали сзади: две толстые верёвки от хвоста колоды, крест-накрест, к кольцам на крестовине. Слабину дали в аршин.

— На воде так же будет? — спросил я.

— Так же, только в кокоры вязать, — сказал Дубина. — Она отскочит, тяжи натянутся и удержат. Как жеребец на привязи, я ж тебе говорил.

— Проверим — узнаем.

— То-то и оно, что проверим, — проворчал он. — Всё у тебя проверяется на людях.

Клин под казённую часть подгоняли долго. Прон возился с ним, примеряя так и эдак: забил поглубже — ствол задрался, выбил — опустился.

— Кормчий, — сказал он наконец, вытирая пот. — Оно ж на палец забьёшь, а дуло вон куда уходит. Тут и малым движением всё меняется.

— В том и дело. Оттого клин — самая тонкая работа во всём расчёте. Стрелять будет Хвощ, а куда — решать вам обоим.

Прон посмотрел на клин уже иначе с новым уважением.

К полудню на берег потянулись люди. Никто их не звал, но такое разве утаишь. Пушку тащили Хлынов, и пол деревни это видело.

Я дал им поглядеть недолго. А потом развернулся к берегу.

— Все назад, — сказал я. — За яр.

Толпа недовольно загудела.

— Кормчий, дай поглядеть!

— Мы тихонько!

— Мы отсюда!

— За яр, — повторил я. — Все. До единого. Кто останется — сам