Голодные игры: Контракт Уика - Stonegriffin

Десять метров. Первый волк прыгнул. Массивное тело взмыло в воздух с грацией, которая не должна была принадлежать созданию таких размеров. Передние лапы вытянулись вперёд, когти расправились веером. Время словно замедлилось — Китнисс видела каждую деталь: отблеск последних солнечных лучей на стальной шерсти, слюну, капающую с металлических клыков, янтарный огонь в глазах твари.

Волк обрушился на неё всей своей массой. Лиса рухнула на землю с криком, который оборвался так же внезапно, как начался. Металлические челюсти сомкнулись на её горле, и Китнисс услышала хруст — тошнотворный, окончательный. Остальные три волка достигли цели через мгновение. Они накрыли маленькое тело, словно волна накрывает камень на берегу. В сгущающихся сумерках Китнисс различала только мелькание металла — клыков, когтей, — и видела, как содрогается земля под их яростью.

Это длилось не больше минуты, но казалось вечностью. Затем волки отступили, рычание сменилось удовлетворённым фырканьем. Они отошли от того, что осталось от девушки, и Китнисс отвела взгляд, чувствуя, как желудок сжимается в тугой узел. Она видела смерть раньше — на охоте, в этих самых Играх, — но это было нечто другое. Это было убийство, методичное и жестокое, спланированное где-то в стерильных лабораториях Капитолия специально для их развлечения.

Выстрел пушки разорвал тишину, эхом отразившись от леса. Один раз. Окончательный.

Китнисс почувствовала, как Пит положил руку ей на плечо — тяжёлую, успокаивающую. Она обернулась к нему и увидела в его глазах то же, что чувствовала сама: отвращение, гнев, усталость.

— Осталось только двое, — произнёс он тихо, и его голос прозвучал глухо на фоне воя волков, которые снова собирались у основания Рога. — Теперь точно двое.

Но фанфары не звучали. Голос объявляющего не разносился по арене. Вместо этого волки кружили внизу, их количество как будто увеличилось — теперь их было не меньше дюжины, все они смотрели вверх, на двух последних трибутов, загнанных на вершину золотого Рога.

* * *

Ночь опускалась на арену медленно, словно чёрный бархатный занавес, задёргиваемый невидимой рукой режиссёра. Китнисс сидела на краю узкой площадки вершины Рога Изобилия, её ноги свисали в пустоту, а внизу, в сгущающихся сумерках, металлические глаза волков светились янтарным огнём, как адские маяки.

Она чувствовала каждый синяк на теле, каждую царапину, каждую мышцу, протестующую от усталости. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем грузом, что давил на её сознание — груз двадцати двух смертей, которые привели их с Питом к этому моменту.

Пит сидел рядом, его спина прижималась к её спине для равновесия. Она чувствовала, как вздымается и опадает его грудная клетка, чувствовала тепло его тела — единственное живое тепло в этом холодном, механическом кошмаре.

Внезапно — и вместе с тем так предсказуемо — небо взорвалось светом.

Китнисс инстинктивно подняла руку, прикрывая глаза от внезапно возросшей яркости. Над лесом, над ареной, над всем этим проклятым местом материализовалась голографическая проекция размером с небольшой дом. Каждая деталь была прорисована с жестокой чёткостью — каждая пора на коже, каждая нить костюма, каждый волосок на идеально выбритом лице.

Улыбка Главного распорядителя была такой же безупречной, как и всегда — вежливой, практически отеческой. Но глаза… В глазах плясали холодные огоньки триумфа человека, уверенного в своей абсолютной власти над ситуацией.

— Дорогие трибуты, — его голос разлился по арене, усиленный невидимыми динамиками до такой степени, что казалось, будто сам воздух вибрирует от каждого слога. — Поздравляю вас с достижением финала Семьдесят четвёртых Голодных игр.

Китнисс почувствовала, как Пит напрягся за её спиной. Его рука нащупала её запястье, сжала — короткое, предупреждающее прикосновение. Что-то не так.

— Вы продемонстрировали исключительное мужество, — продолжал Темплсмит, его тон был пропитан той слащавой, театральной торжественностью, которую так любили в Капитолии. — Выносливость. Находчивость. Любовь. — Пауза, наполненная многозначительностью. — Особенно любовь. Вся Панем наблюдала за вашей историей с замиранием сердца.

Китнисс ощутила недосказанность в паузе, которую Темплсмит выдержал после своей речи. Пауза, растянувшаяся на секунду, две, три — достаточно долго, чтобы позволить надежде прорасти в сердцах зрителей, достаточно долго, чтобы её выкорчевывание стало ещё более болезненным.

— Однако, — голос Темплсмита стал чуть более формальным, приобретя металлический оттенок официального объявления, — я вынужден сообщить вам о досадном недоразумении.

Сердце Китнисс ухнуло вниз.

— Изменение правил, объявленное ранее в ходе Игр, — Темплсмит говорил медленно, тщательно выговаривая каждое слово, словно зачитывал юридический документ, — относительно возможности двух победителей из одного округа…

Он сделал паузу. Улыбка не исчезла с его лица, но стала жёстче, натянутее. Словно маска, начинающая трескаться по краям.

— …после консультации с Главным судьёй и непосредственно с президентом Сноу, было принято решение об аннулировании сего решения.

Слова эхом отразились от деревьев, от земли, от самого неба. Аннулировании. Аннулировании. Аннулировании. Мир накренился, и Китнисс почувствовала, как реальность выскальзывает из-под её ног, словно она стоит на краю обрыва, и земля начала осыпаться.

— Древние традиции Голодных игр священны, — продолжал Темплсмит, и теперь в его голосе звучали извиняющиеся нотки — фальшивые, театральные, оскорбительные в своей неискренности. — Они являются основой нашей цивилизации, напоминанием о цене восстания. Победитель может быть только один. Так было установлено Договором о Предательстве. Так было всегда. Так будет впредь.

Китнисс услышала собственное дыхание — частое, прерывистое, граничащее с гипервентиляцией. Руки Пита всё ещё держали её запястье, но теперь хватка была болезненно сильной, словно он держался не за неё, а за последний островок реальности в мире, который внезапно утратил всякий смысл.

— Прошу прощения за временные неудобства, — улыбка Темплсмита стала шире, демонстрируя идеально белые зубы. — Пусть победит сильнейший. Пусть удача будет благосклонна к вам обоим.

Проекция погасла так же внезапно, как появилась, оставив их в темноте, нарушаемой только янтарным свечением волчьих глаз внизу и далёкими огнями периметра арены.

Тишина была оглушительной.

Китнисс услышала звук — странный, короткий, истеричный. Смех. Её собственный смех, вырвавшийся из горла помимо воли, звучавший надломленно и неестественно в ночной тишине. Он оборвался так же быстро, как начался, заменившись чем-то средним между всхлипом и выдохом.

— Они играли с нами, — её голос дрожал, слова выталкивались сквозь сжимающееся горло. — С самого начала. Дали нам это правило. Дали нам надежду. Заставили нас поверить, что мы можем… что мы сможем вернуться вместе.

Она обернулась к Питу, её движение было резким, почти яростным. В свете звёзд и далёких огней она видела его лицо — и то, что увидела, заставило что-то сжаться в её груди.

Это не было лицо