Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик

Она не стала долго думать.

– Хорошо. Не ждите нас.

– До «ИЗа» тут минут сорок, мы туда-обратно…

– И что, ты притащишь бригаду, которая лестницу починит? Сами дойдем… Через Зеленку.

– Не дури.

Наверху пальнули из обреза, стены шестиугольника раздробили эхо на куски.

– М-мать… твари близко. Ладно, Зоич, тебе видней. Не помри только. Оба не помрите.

– Вали уже… Встретимся на месте.

Сибиряк исчез, а через несколько секунд появился вновь и швырнул что-то блестящее в нашу сторону.

– Берегись!

Топорик звонко поскакал по ступенькам.

– Если и впрямь через Зеленку пойдете, пригодится.

Зоя вынула из кобуры Токарь, оттянула затвор и посмотрела на меня. Ее винтовка куда-то запропастилась. Я смахнул кровь со щеки – резина противогаза не стала помехой иголкам твари – поднял топор и кивнул.

Дальше мы спускались вдвоем.

***

– Что за Зеленка?

Зоя потерла шелушащийся лоб, сказала виновато:

– Поганое место. Под «ИЗом» проходит технический тоннель, которым изредка пользуются контрабандисты… самые отчаянные. Он весь порос борщевиком. Слышал что-нибудь о таком?

Я кивнул:

– Ничего хорошего.

– А там и нет ничего хорошего.

Если верить россказням с Гнилача, борщевику не нужны ни специальные лампы, ни ацетатная среда, он прекрасно чувствует себя в темноте, жрет слизь без всякой деактивации и прорастает на любой поверхности, разрыхляя корнями бетон и ломая трубы на пути к воде. Согласно тем же слухам, именно борщевик когда-то стал основной причиной голода в Гигахруще, ведь всего одно случайно занесенное семя через неделю с легкостью губило целую ферму.

Оставив транспортный блок позади, мы вошли в туннель. Свет нашим фонарикам загородила ветвистая тьма – переплетение из мощных, в человеческую руку толщиной стеблей, широкие покрывала из листьев и спицы верхушек, подпирающие потолок.

Я спросил у Зои, вымахивают ли помидоры до таких размеров, она лишь посмеялась в ответ. Обошла меня полукругом, осматривая, и заключила:

– Снимаем с себя все.

Заметив мой недоуменный взгляд, пояснила без заминки:

– Будь у нас целые химхалаты, мы бы закутались поплотнее и прошли. Но в одежду сок впитается так, что под лампами ты ее уже не наденешь. С кожи его смыть куда проще.

Сок борщевика хуже всего – безобидный в темноте, на свету он в считаные минуты разъедает мясо до костей.

Я пожал плечами. Усталость, саднящая боль от ран и переживания за всех, с кем пришлось расстаться, набили меня под завязку, стыдливости там места не осталось.

Положив фонарики под ноги, мы повернулись спинами друг к другу. Пока раздевался, я лишь случайно и мельком увидел Зоины лодыжки, все в синяках.

Кровь на мне подсохла и отваливалась коркой. Неглубокие царапины по всему телу казались не слишком опасными, если удастся вовремя их обработать, но были донельзя кусачими, не позволяющими забыть о себе ни на секунду.

Лохмотья и обувь мы утрамбовали в вещмешки и, как могли, перемотали их остатками химхалатов. Надели противогазы – до чего же мы, должно быть, глупо в них выглядели, голые и подранные. Но перед кем здесь красоваться?

– Прямо, всегда прямо, – подсказала Зоя, гася свой фонарик. – Я первая, ты за мной. Иди на звук.

Я услышал, как она поднимает топорик, и тоже отключил свет.

Жесткие листья шуршали под ногами, кололи голени и ступни. Липкий сок обжигал, попадая в раны. Приходилось нащупывать перед собой шершавые, холодные стебли, чтобы раздвинуть их или обогнуть. Где-то я приседал, где-то полз, цепляясь вещмешком за все подряд, где-то скользил по влажной каше.

Время от времени раздавался глухой удар и хруст – это Зоя пускала топорик в ход. Она громко сопела, борясь с удушьем, и я никак не смог бы ее потерять. Я и сам едва дышал в этом проклятом противогазе, но все лучше, чем потом вымывать вязкую дрянь из глаз.

Легкие не справлялись, пульс бесновался в венах, пот мешался с кровью и соком. От каждого касания к грубой растительной плоти по темноте расплывались мутные багряные пятна. Мне вдруг представилось, что тварь нас не отпускала, что мы остались внутри нее и нас вот-вот сотрет об эти листья и стебли, снимет с нас кожу, как бумагу с папирос.

Последние недели вся моя жизнь напоминала этот тоннель: движение беспомощного, сломленного человека в темноте, когда любая случайная вспышка света, любой проблеск надежды скорее погубит, чем спасет. И вот теперь по жестокой иронии Гигахруща мой тоннель обрел реальность.

Только в этот раз я влачился по нему не один.

Зоя вскрикнула. Я нашел ее на ощупь и помог подняться, забрал топорик. Она не сопротивлялась.

Теперь к боли от ран прибавилась и ломота в мышцах, замахиваться среди зарослей было неудобно. Дважды я сбивался и заводил нас к стенам, где росло погуще, но тут же возвращался на маршрут. Зоя меня не ругала, мы вообще не разговаривали.

Жизнь победит, твердил я себе. Может, патронов у меня и нет, но топорик тоже сойдет. Даже Самосбор чаще всего заканчивается…

А потом закончился и тоннель. Я уперся в железную сетку. Толкнул и на удивление легко отодвинул. Ушлые барыги разрезали ее еще до нас.

– Трубы. Справа, – направил меня слабый голос Зои.

Мы пошли вдоль труб. Зоя тихо считала шаги. Затем велела остановиться и долго шарила в темноте. Скрипнул вентиль, где-то рядом зашумела, лупя по бетону, вода. Мне на ногу упали холодные брызги. Работающий водопровод – та мелочь, которую не замечаешь среди обыденности, но по которой очень легко соскучиться.

Противогазы и вещмешки полетели на пол. Мы начали обмываться, загребая стылую вонючую воду, мешая друг другу локтями и пытаясь сбить с себя тяжелый, прелый запах борщевика. На несколько мгновений Зоя исчезла, потом ее кулак с обрезком сырой ткани уткнулся мне в грудь.

– Вытри мне спину.

Я нашел ее, как и прежде, по дыханию.

Начал с линии плеч, тонких косточек ключиц, острых лопаток. Я действовал аккуратно, помня, что ей досталось не меньше, чем мне. Переместился на шею, к бугоркам позвонков. Отсчитывал по одному, спускаясь все ниже. Казалось, мне не нужны глаза, я знаю это тело от и до, каждую излучинку и впадинку. Будто я уже измерял его мягкими шажками пальцев, выучил все пропорции.

Мы дрожали от холода, мы вконец измотались, истощились… но мы выжили.

Мои руки осмелели на ее бедрах, обрезок ткани куда-то пропал, ладони гладили, скользили все быстрее, стремясь выдать хоть немного тепла. Зоя прижалась ко мне всем телом, и мы одновременно зашипели от боли, а следом так же одновременно рассмеялись. Мне открывались новые траектории, через ее грудь, к животу…

Наверное,