Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик

Двухъярусные кровати с матрасами были сдвинуты к дальней стене казармы, тумбочки и стулья беспорядочно свалены поверх. На полу ровным полукругом лежали руки, их пальцы с почерневшими ногтями указывали на нас. Дальше тянулся аккуратный рядок из ног – ступнями в одном направлении, – а за ним второй полукруг, обращенный к противоположной стороне. Туловища.

Завершала чудовищную композицию пирамидка из голов в черных противогазах, сложенная с тем же тщанием, что и все остальное. Другой одежды на останках не было.

Мы не проронили ни слова, скрытое фильтрами и тугой резиной выражение наших лиц навсегда останется для нас тайной, оно и к лучшему. Я первым стряхнул оцепенение и двинулся в обход. Под подошвами противно похрустывало что-то мелкое, я не брался рассмотреть. Все мое внимание поглотил безобразный лик смерти: струпья и гной на серой коже, склизкая плоть, сползающая с костей… Картина жестокого эпилога, который ждет всякого, ступившего в логово Сатаны, развернулась во всей красе.

«Это ад, ад для всякого коммуниста», – некстати вспомнились слова Лёлика.

Я словил себя на том, что считаю. Мозгу срочно требовалось отвлечься, пока его окончательно не расплющило от перегрузки. Сколько ликвидаторов служило в таком маленьком килоблоке? Два десятка? Пожалуй, чуть больше, может, около трех. Три десятка бойцов, которых учили расправляться со всем, что оставит после себя Самосбор.

Три десятка голов в пирамидке.

«ТВОИ СОСЛУЖИВЦЫ СТАНУТ ТЕБЕ БРАТЬЯМИ, А КОМАНДИР – ОТЦОМ!»

Остальные, спохватившись, догнали меня. Только Лазарев прилип к стене и отказался хоть куда-то идти. На предложение ждать у лифта он попросил минуту собраться с духом.

Ему понадобилось пять. Никто его не торопил.

«ПАРТИЯ ГАРАНТИРУЕТ КАЖДОМУ СЛУЖАЩЕМУ ТРЕХРАЗОВОЕ ПИТАНИЕ, ВИТАМИННЫЙ КОМПЛЕКС И ПОВЫШЕННЫЕ ВКУСОВЫЕ КАЧЕСТВА БИОКОНЦЕНТРАТА! ПОДКРЕПИСЬ, БОЕЦ!»

Кастрюли на полу столовой были доверху набиты внутренностями, успевшими превратиться в кашу. На скамейках, выставленных в пятиконечную звезду, лежали тела, на этот раз женские и при конечностях – руки по швам, глаза и рты зашиты, – лишь вместо животов зияли дыры с рваными краями.

Мы не стали задерживаться, каждая секунда здесь будто отщипывала по кусочку от рассудка.

«КВАЛИФИЦИРОВАННЫЙ ПЕРСОНАЛ И НОВЕЙШИЕ ДОСТИЖЕНИЯ МЕДИЦИНЫ – ВСЕ ДЛЯ ТВОЕГО ЗДОРОВЬЯ, БОЕЦ!»

После той педантичности, с какой Щелкун размещал останки своих жертв, встретить в санчасти бардак было немного удивительно. Под ноги лезли слежавшиеся ватные комы, напитанные кровью повязки, крошево из таблеток и стекла. И кости. Берцовые, ребра, позвонки и черепа, зачищенные – или обглоданные? – до идеальной белизны. Чей-то сапог случайно пнул уцелевший пузырек, и тот, позвякивая, откатился в угол и стукнулся о колесико инвалидного кресла.

В кресле зашевелились, мы одновременно вскинули оружие. Напрасная предосторожность: этот ликвидатор – а точнее, то, что от него осталось, – уже никому не смог бы причинить вреда.

Он сидел, свесив голову на грудь, лишь его культи порой вздрагивали, как под ударами тока. Четыре коротких обрубка, тщательно замотанных почерневшими бинтами.

– Он живой, что ли? – Сибиряк нерешительно приблизился к ликвидатору.

– Пить… – услышали мы.

Пока Сибиряк пытался напоить несчастного, я оглядывался. Кафель на стенах здесь знал о крови все: о том, как она течет и брызжет, о последних толчках сердца и затухающей пульсации вен. Мелкие капли, косые потеки и жирные разводы – на этом полотне рисовала сама смерть.

Кровь засохла и на хирургических инструментах, на всем, чем можно резать, рвать и колоть – на скальпелях, иглах, пилах и клещах. Ими были завалены стол и кушетка. Стеллажи заполнили косточки поменьше, нижние челюсти, банки с языками и волосами, залитыми какой-то желтушной жидкостью. И зубы. Зубы попадались везде, куда ни глянь, как и блестящие кристаллические крошки…

– Сахаро-ок… Оно любит сахарок!

Ликвидатор поднял голову и смотрел на меня единственным уцелевшим глазом, белок казался болезненно серым в ярком ореоле воспаленных сосудов.

– Что ж с тобой случилось, капитан?.. – спросил Сибиряк с содроганием.

– Капитан? – Ликвидатор медленно повернул к нему голову. – Капитан?

– Ну ты же капитан?

– Кто капитан?

– Э-э… Ты вообще хоть что-нибудь соображаешь, родной?

Я только сейчас заметил, что к голым плечам ликвидатора толстой нитью пришиты погоны.

Зоя присела на корточки перед креслом.

– Мы как-то можем связаться с другими Корпусами?

Ликвидатор посмотрел куда-то сквозь нее и моргнул.

– Они знают. Они видели, как он пришел. Пули не берут, все мимо, все! Пули мимо, а огонь хорошо, он не любит огня. Мы поздно поняли. Он убил всех нас, и они это видели.

– Кто «они»? – допытывалась Зоя.

– Они?

– Ты сказал, они видели. Кто «они»?

– Операторы. Они все видели.

– Какие операторы?

Я положил руку ей на плечо.

– Позже расскажу.

«Они знают».

«Они обещали».

Почему мы не придали должного значения словам председателя? Он выглядел слишком безумным. Или наши уставшие мозги отказывались соображать, не брались и представить, что Партия попросту спишет этот килоблок, наплевав на всех его жителей.

– Приносит мужчин. Мертвыми. Потрошит их, заставляет меня смотреть. Однажды я не захотел, и он вырвал мне глаз. Приносит женщин, женщины живы. Их он показывает мне редко, развлекается сам. Я все слышу. Попросил его отрезать мне уши, чтобы не слышать. Через семисменку у женщин раздувает живот, и они умирают. Живот он им лопает, как гнойник…

– Хватит, – отрезала Зоя, и он, как ни странно, сразу умолк.

Я внимательнее присмотрелся к развешанным на лесках обрывкам заскорузлой плоти, очередным трофеям Щелкуна. Они походили на застывшие в пыли плевки, но если взглянуть поближе… Эмбрионы. Даже с натяжкой не назовешь их человеческими: сморщенная полупрозрачная кожа, черные сгустки внутри и слипшиеся зачатки неразвитых конечностей.

– Товарищ командир, можно мы уже пойдем? – попросил Правый, и я не узнал его голоса. Никогда еще при мне он не называл Зою так. Это место и расставание с братом вытянули из него весь привычный задор.

– Отставить, – отозвалась Зоя мертвым тоном. – Мы еще не закончили.

Лазарев уже заправил пленку в фотоаппарат – надо же, я и не знал, что наш ученый все это время таскал его с собой, да не какую-нибудь любительскую «Смену», а вполне приличный «Зоркий», – и теперь трясущимися пальцами пытался защелкнуть крышку. Кортик вызвался ему помочь.

Мы с Зоей и Сибиряком отправились проверить остальные помещения.

– Он не жилец, – тихо сказал нам Сибиряк. – Запущенная гангрена…

Радиорубка будто попала в промышленный измельчитель, ничего из аппаратуры не уцелело. Щелкун не пропустил ни одну кнопку, ни один переключатель или индикаторную стрелку, оборвал каждый провод, выпотрошил и смял корпуса, оставив кучу бесполезного лома из микросхем и транзисторов.

Кабинет командира части выглядел не лучше, там досталось даже мебели. Среди разбросанных окурков