Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик

– Окна, окна… За ними всегда все одинаково. Так что такое эти ваши «улицы»? – спрашивал Кортик, чтобы хоть как-то себя развлечь.

Лазарев поправлял очки и зачем-то слюнявил палец, будто собираясь перелистнуть страницу.

– Естественные полости, разумеется. Видите ли, предполагается, что первоначальное Строение разрослось до Гигахруща одномоментно, эдакий Большой взрыв, если позволите. Попробуйте представить, какой это всплеск энергии, нагрузка на материю! Вот она и распределилась… гхм, неравномерно. Области, не заполненные материей, принято называть областями с «разреженным пространством». Не стоит путать с вакуумом, газы и некоторые молекулярные соединения могут там существовать. Но стоит туда попасть объектам макромира, пусть и толщиною с волос, и они проваливаются, как сквозь рваную простыню… попросту исчезают, если угодно. Боюсь, однозначного ответа, куда именно, у науки пока нет…

– То есть выбраться туда совсем невозможно? – уточнил я.

– Даже Самосбор не может проявиться на «улицах», – кивнул Лазарев. – Но! Уже существуют опытные образцы генераторов Ландау, создающих специальное поле, способное продлить пребывание объекта в разреженном пространстве до девяти секунд! Пока что это сверхмассивные установки, слишком энергозатратные. Но, скажу я вам, сама разработка обладает прямо-таки впечатляющим потенциалом. Вы представьте, что когда-нибудь построят летающий аппарат, который можно будет послать прямо в разреженное пространство полости!

– Куда послать? – не понял Левый.

– Подальше, чем тебя обычно посылают, – пояснил Правый.

– К крышам, что ли? – усмехнулся Сибиряк.

Лазарев ничуть не смутился:

– А то и выше!

Сибиряк, продолжая улыбаться, недоверчиво прищурился, но больше никто над ученым смеяться не стал.

Любое безумие здесь возможно, помнили мы, так пусть это будут хотя бы фантастические генераторы и летающие над «улицами» аппараты.

***

В постоянных поисках путей между килоблоками, распределителей почище и незанятых тварями технических коридоров нам приходилось миновать десятки лестничных пролетов, постоянно то спускаясь, то поднимаясь. Усталость копилась, как хлам в кладовке, отзывалась ноющей болью в сухожилиях и костях, склеивала веки.

Сильнее всего это отражалось на Левом, который еще не до конца оправился от ранения. И в то же время именно он громче остальных жаловался, что нам еще не представилось случая опробовать Ералаши.

Мы ненадолго задержались у проходной завода «Химволокна», пока Зоя подробно записывала пройденный маршрут. Заходить не стали, на осмотр многоэтажного комплекса могла уйти не одна смена, но команда и без того заметно воспрянула духом – завод значил ресурсы, редкое оборудование и сырье: от нейлона до растворов полиарамидов, из которых формуют нити высокопрочного волокна для будущих комбинезонов ликвидаторов. Когда я назвал их кевларовыми, Правый шутливо фыркнул: «дилетант!»

За такую находку Пашин им руки будет целовать.

Зоя не присоединилась к общей радости. Она все чаще уходила в себя, прятала эмоции за плотно сомкнутыми губами, а мысли за приспущенными веками. Кто бы еще ее понял, как не я? Где-то неподалеку пропал ее муж.

Эти килоблоки стали ее личным подвалом.

Участок, отмеченный трещинами на стекле, закончился, и дальше мы двинулись без всяких ориентиров, стараясь лишь сохранить направление.

Сибиряк дважды спасал нас, вовремя учуяв запах сырого мяса.

Лазарев поскользнулся на слизи, потянул лодыжку и разбил фонарик. Зоя выдала ему запасной, но с ногой ученого мы теперь были не бегуны.

Левому становилось хуже. Шов держал крепко, но кровопотеря оказалась сильнее, чем мы думали, не помогал ни гематоген, прихваченный по пути из полуразрушенного медблока, ни богатый белком и железом бурый биоконцентрат. Сибиряк опасался заражения.

– Завтра поворачиваем, – заявила Зоя на исходе дня.

– Еще хотя бы десять килоблоков, – взмолился Лазарев, припадая на одну ногу.

– Ровно столько, сколько пройдем за сегодня. И ни блоком дальше.

Ее тон не терпел возражений. Лазарев сокрушенно вздохнул.

– Мы что-то упускаем. Мы уже близко, но вроде как смотрим не туда…

Буквально десятью пролетами ниже нам довелось убедиться, насколько он был прав и ошибался одновременно.

Мы нашли окно.

***

Лазарев, несмотря на хромоту, первым бросился стирать слой пыли со стекла, хотя мы и так знали, что там увидим.

В улицу, прилегающую к нашему килоблоку, под прямым углом упиралась другая, аккурат напротив окна. С высоты нашего этажа она казалась пропастью. Ее конец терялся в серой дымке вдалеке… где-то очень далеко. Все остальное пространство занимал привычный бетон Гигахруща.

– Убедились, товарищ ученый? – спросил Сибиряк без издевки, даже с каким-то сочувствием. – Нет никакого края. Точно не здесь.

Отыщи мы переход на другую сторону, дорога отсюда к самой дальней видимой точке отняла бы несколько дней, и то если двигаться только по прямой. И снова никаких гарантий найти хоть что-то, кроме бесконечных этажей.

Все молчали. Вряд ли помимо Лазарева кто-то всерьез рассчитывал выяснить, где кончается Хрущ, но от очередного напоминания, что лабиринт всегда побеждает, слаще никому не стало. Неудача возвела в квадрат нашу усталость, выбелила наши лица.

– Предлагаю на этом экспедицию считать оконченной, – сказала Зоя. Ей не терпелось убраться отсюда подальше.

Лазарев смотрел на меня как на последнюю надежду в своей жизни. На что он полагался? Что я снова разобью окно и открою нам новый маршрут в никуда?

Я попытался вспомнить, что испытывал в прошлый раз. Вспомнить всех, кого забрал у меня подвал… Вся моя боль и тоска, весь голод и все отчаяние отложились тогда в моих ладонях, как откладываются соли в больных суставах.

А ведь тогда еще не было той пытки, что придется проходить Полине каждый день, не было Проводника и его культа, не было остекленевших глаз Алины, не было сорока человек, которых я бросил умирать на этаже…

– Ты в порядке? – спросила Зоя, взволнованно заглядывая мне в лицо.

Нет, я не был в порядке. Здесь невозможно быть «в порядке».

Я вскрывал старые раны, распарывал швы, сдирал с таким трудом пришитые заплатки. Не обращая внимания на потяжелевшие на запястье часы, нырял во тьму, которую носил с собой все это время. Пусть сердце толкает кровь, чтобы та брызнула из ушей, пусть адреналин обернется огнесмесью и сожжет мне вены.

Чья бы фантазия ни придумала это место, они давно мертвы, и боги, и люди. Умирает и Гигахрущ, а мы лишь пытаемся спастись от миазмов в этой разлагающейся туше. Пусть так. Я не собирался дать ему уйти спокойно.

Бетон под ногами мелко задрожал, где-то поблизости, среди перекрытий, раздался нечеткий гул.

– Перестройка? – Кортик задрал голову к потолку.

– Сейчас нас как зашвырнет, хрен выберемся… – Сибиряк поправил вещмешок на плече. – А ну-ка резче…

– Нет-нет, посмотрите! – Брови Лазарева