Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик

Что, если это изменится? Что, если его порождения начнут просчитывать свои ходы, поступать… осмысленно?

Стоит тварям обрести хотя бы подобие разума, и человечеству несдобровать. По сравнению с этим все наши стеклянные лабиринты и «гипотетические края» лишь детские игры.

Сибиряк накормил ликвидатора бурым биоконцентратом. Тот ел медленно, подолгу рассасывая каждую ложку и разминая языком о нёбо комковатую массу. Однако банку прикончил целиком. Затем ему дали хлебнуть спирта из фляги, и, блаженно вздохнув, он задремал.

Его вырвало через полчаса. У него поднялся жар, ему дали аспирин, но надежды, что тот поможет, никто не лелеял.

– И что ты собираешься сделать, хладнокровно приставить дуло к его виску? – шипела Зоя на Сибиряка. Тот не отвечал.

Кортик все это время возился с каким-то пультом, вооружившись отверткой.

В глубине этажа раздался удар. И еще один, громче предыдущего. Сатана вернулся в логово.

Зоя с Правым подхватили плотно набитые вещмешки и понесли их к лифту. Следом засеменил рассеянный после выпитого Лазарев. Мы с Сибиряком и Кортиком остались с ликвидатором.

Подкатили его кресло к открытому входу в казарму.

Сибиряк заботливо вытер ликвидатору блестящий лоб и спросил:

– Уверен?

Тот часто закивал. В глазу его мелькнул отблеск грядущего пожара.

– Хорошо, родной, вот как все будет. Коротышка рядом со мной – лучший подрывник во всем, мать его, Гигахруще, и если он говорит, что сейчас бахнет, то, будь уверен, бахнет еще как… – Сибиряк наклонился к самым погонам ликвидатора, зашептал с жаром: – Только представь… Пули – это пули, но от рухнувшего потолка шибко не побегаешь. Здесь загорится сам воздух, слышишь? Тварь будет корчиться и гореть. Гореть, и гореть, и гореть… Как тебе такое?

Ликвидатор кровожадно улыбнулся. Во взгляде его слились воедино предвкушение и благодарность.

Герма санузла сдалась. Мы услышали раскатистый звук, с каким дверь врезается в стену, слетая с петель. По части разнесся знакомый стук зубов.

– Хочешь сделать это сам? – Кортик показал ликвидатору пульт. – Ладно… Осторожно… вот так. Подожди, пока мы уедем, и хорошенько сожми челюсть.

Ликвидатор с пультом во рту довольно зарычал.

– Ну, бывай, что ли… – Сибиряк бережно потрепал его по затылку. – И спасибо за службу.

«Не щадя своей крови и самой жизни»… – гимном гремели у меня в памяти слова Вовчика, пока мы шли к лифту.

Я обернулся и через дверной проем увидел, как Щелкун вплывает по воздуху в казарму, а спустя мгновение в ушах зазвенел детский голосок. Ноги заплелись на последних двух шагах, я едва не влетел Кортику носом в спину. Остальные будто ничего и не заметили.

Встряхнувшись, чтобы отогнать наползающий на глаза туман, я запоздало спросил:

– Уверены, что давать человеку в таком состоянии детонатор – хорошая идея?

– Пф, я же не сумасшедший, – слегка обиженно отозвался Кортик. – У него пустышка. Настоящий вот.

Он продемонстрировал обмотанную изолентой рацию. И когда за нами сошлись створки, а лифт понес нас вниз, Кортик нажал на кнопку вызова.

Над нашими головами раздался хлопок такой сокрушительной силы, словно лопнул сам Гигахрущ. Кабину затрясло, и нам пришлось хвататься за стенки и друг за друга, чтобы не упасть. Погас свет, на секунду я перестал слышать собственные мысли.

Точно не знаю, как верующие видят свой ад. Но тогда я отчаянно желал, чтобы наверху случился именно он.

VIII

В заброшках ощущение времени терялось окончательно, и часы не особо выручали. Я не понимал, сколько прошло, так как попросту не запоминал предыдущее положение стрелки, деления циферблата сплавились в кольца наших оков.

Без четкого маршрута на неизведанных территориях приходилось тыкаться практически вслепую. Завалы и рухнувшие лестницы, гермы с намертво проржавевшими гермозатворами, биомасса и тупики, тупики, тупики… Мы замедлились в несколько раз.

Про «ИЗ-четырнадцать» старались не вспоминать. Мы покинули его сразу по возвращении из части, прихватив с собой Левого. Лишь у распределителя нам повстречалась небольшая группа вооруженных людей, занятых поспешными сборами. Время от времени кто-нибудь из них вскидывал голову к потолку и коротко молился, а затем снова возвращался к своим делам. На нас никто не обратил внимания.

Кортик постарался на славу, взрыв должны были слышать все. Группа на распределителе успела окрестить его предвестником конца света. Не знаю, пришли ли к тем же выводам остальные – все, кто выбрал запереться в жилых ячейках и ждать там своей участи. Как они поступят дальше? Останутся изолированной сектой на полном самообеспечении – а значит, совсем скоро вера заменит им большую часть рациона – и продолжат терять этаж за этажом, не в силах отбить их от Самосбора без поддержки Корпуса? Или, затушив свечи и выбросив распятия в металлолом, попробуют вернуться под железную руку отвергнувшей их Партии?

Признаться, у меня не было для них единственно правильного решения. Мы сделали все, что могли, и даже больше: Щелкун мертв.

Рано или поздно пора учиться спасать себя самим.

– Чей он? – спросил меня как-то на привале Сибиряк. – Голос Щелкуна в казарме, ты ведь его узнал?

Он тоже слышал.

– Соседского мальчишки, – не стал вдаваться в подробности я.

«Дядя Сергей, где вы? Так болит в груди…»

Если это не обман, не морок, если Щелкун и правда каким-то образом доносил до нас последнее эхо попавших в Самосбор… Значит, Славку убил не заряд дроби. Могли мы знать, под вой сирен сбегая из подвала от вездесущих тварей, что он еще жив? Могли ли вытащить его?

Чем больше я об этом думал, тем сильнее внутри меня разрасталась черная дыра. Сколько еще таких прорех я в себе выдержу?

Щелкун подох в огне, но его зубы все еще пытались до меня дотянуться.

Прошлого не изменить, оно мертво, мы властны только над жизнью – мне стоило немалого труда найти в этой мысли опору. Помогала Зоя, одно ее присутствие разгоняло мрак.

Мы не возвращались к тому, что случилось у Зеленки, отложили чувства в долгий ящик с пометкой «сначала выжить». Но протянутая между нами нить, невесомая, неосязаемая, тем не менее не давала о себе забыть, звенела струной при каждом мимолетном взгляде, случайном прикосновении, банальной вроде бы фразе. Мы оба знали, что думаем об одном и том же.

Сибиряк догадался первым, хороший он все-таки нюхач. Ничего не говорил, только пялился многозначительно. К моему облегчению, глаза его не затемнила ни ревность, ни обида, скорее в них затаилась настороженная забота, с какой старшие братья оберегают сестер.

Мы давно не встречали окон, Лазарев называл это хорошим знаком, но