Бутоны зла. 31 история для мрачных вечеров - Борис Хантаев

как последняя трусиха. Ты говорила, что я сильный человек, Элинор. Но… это неправда. Я слабый человек, который попросту устал от всего. Устал от фальши и лжи, которыми пропиталась моя бесполезная жизнь.

Я хотела попрощаться с тобой, Элинор. Благодаря тебе моя жизнь немного, но стала ярче. Ты стала мне другом, слушателем, который понимает меня, который ничего не просит и не требует.

И я благодарна тебе за все.

Я отправляюсь в далекий путь, и мы вряд ли когда-нибудь увидимся. Но даже так… надеюсь, я стану путеводной звездой на твоем пути и прекрасным воспоминанием, которое ты пронесешь в будущее. Может быть, однажды благодаря тебе люди узнают настоящую „Эмму”. Все в твоих руках.

С наилучшими пожеланиями,

Эмма».

* * *

Несколько капель упали на листок, размазывая чернила. Существо молча уставилось на имя подруги, скорбя.

– Эмма… Эмма… – бормотало оно и вновь рухнуло на пол.

Дом опустел, и только сейчас это стало заметно. Здесь больше не чувствовалось человеческое тепло.

Два месяца лжи закончились, и вся иллюзия схлопнулась.

Остался лишь ветер и принесенные им в дом жухлые листья.

То, что останется

Елена Михалёва

Лес встретил ее шепотом – не листвы, не ветра, а чего-то иного, что затаилось промеж стволами. Деревья стояли влажными после дождя. Их кора шла рыхлыми трещинами, в которых нашли приют мелкие насекомые. Весенний воздух, густой от сырости и преющих трав, не смел шелохнуться, словно боялся разбудить то, что дремало под корнями.

Никто не ходил в лес за Верхним Лугом так глубоко. Все в деревне знали: не зря дед Лобан жил здесь один. С теми силами, что владели чащобой, мог управиться лишь колдун.

Малуше чудилось, что земля вздыхает, будто глухо дышит сквозь сон. Ветер не проникал через густые, высокие кроны, лишь касался колючих еловых ветвей в далекой вышине над головой. С игл срывались тяжелые капли, слизистые и теплые, словно людские слезы. Они падали Малуше на плечи и впитывались в рубаху и сарафан.

Тропа то и дело терялась в мшистой подстилке, устланной палыми иголками. Девушка шла медленно – боялась заблудиться. Никто в деревне не знал, куда она подевалась. Братьям Малуша не сказала и подавно, они бы ее в жизни одну не отпустили. Потеряется в чащобе и сгинет, даже косточек не найдут.

Мокрый мох под ногами шевелился, словно проглатывал каждый ее шаг, чтобы следов не осталось. Тишина стояла особенная. Такая, как бывает перед криком. Ни птицы, ни зверя не было слышно. Вся живность затаилась где-то далеко позади. Оттого каждый шорох и каждый вздох звучали так, будто шептал кто-то, стоя прямо за спиной.

Малуша несколько раз в страхе оглядывалась. Никого. Но легче от этого не становилось.

Она всю дорогу прижимала к груди сверток с подарком для деда-отшельника. Ходила молва, старик любит мелкие подношения вроде свежего хлеба с хрустящей корочкой. Малуша потому и встала затемно, чтобы испечь лучший свой хлеб и незамеченной выскользнуть из деревни еще до того, как погонят скотину на пастбище. Но чем глубже в чащу уводила ее тропа, тем больше девушка сомневалась в себе.

Когда же ей захотелось повернуть назад, лес, что будто водил ее кругами, наконец сжалился, и впереди показалась покосившаяся избушка.

Она стояла промеж деревьями, словно вросшая в мясистые корни вокруг. На черных бревнах и косой крыше густел ворсистый мох. Если бы не дымок из кривой трубы, Малуша бы решила, что тут никто не живет.

Она робко подошла к крыльцу и позвала, обращаясь к запертой двери:

– Дед Лобан, здравствуй! Я к тебе с хлебом и бедою пришла. Не гони, выслушай. А коли сможешь, помоги.

Какое-то время в избушке было тихо. Затем раздались тяжелые шаги, и дверь с визгливым скрипом отворилась.

– Хлеб давай сюда, а беда твоя мне не надобна, – хрипло засмеялся старик, едва появившись на пороге. – Разрешаю забрать ее обратно и ступать восвояси.

С виду – старик как старик. Сухой, сутулый, болезненно-бледный, беззубый и лохматый. Одежонка залатанная. Борода всклокоченная. Обувка старая и явно с чужой ноги, больно большая ему. Но чем дольше Малуша смотрела, тем страшней дед Лобан ей казался.

Глаза у него были слишком светлые и мутные, глядящие неподвижно, как у подслеповатой рыбы. Девушка могла поклясться, что он не моргал вовсе.

В уголках рта подсохли черные струпья. Губы выглядели жесткими, как кора тех деревьев, что росли вокруг.

Но ужаснее всего Малуше показались его руки с узловатыми, длинными пальцами, похожими на паучьи лапки, с желтыми обломанными ногтями.

Когда дед Лобан перешагнул порог, она едва не бросилась прочь. Видать, все у нее на лице было написано, потому что старик засмеялся громче.

– Давай сюда хлеб, девонька, – велел он, отсмеявшись. – И говори поскорее, с чем пожаловала, покуда не передумал тебя слушать.

Поборов страх, Малуша приблизилась и с поклоном вручила старику сверток так, чтобы их пальцы не соприкоснулись. Ей почудилось, что от старика тошно разит гнилыми зубами и затхлостью, как в кислом погребе, куда давно не заглядывали.

– У меня, дед Лобан, вот какая беда. – Девушка отступила от него на шаг, чтобы запах не бил в нос так сильно. – Есть у нас в Верхнем Лугу парень один, Невзор, пригожий и работящий. Он с осени жениться на мне обещался…

– А ты, дуреха, на радостях влюбилась и поверила? – ехидно перебил колдун, который развернул сверток и приник носом к душистому хлебу, чтобы с наслаждением понюхать. – Брюхатая, поди? За отваром явилась?

Малуша густо покраснела от стыда и потупилась. Ей сделалось больно и горько до слез, да только реветь перед колдуном еще не хватало.

– Нет, – всхлипнула она и мотнула головой. – Но он, как зимой на ярмарку в город съездил, на меня глядеть вовсе перестал. Встретил там какую-то девицу с надутыми губами и смеющимися глазами и только о ней и говорит да при каждой оказии в город ездит.

– Богатая невеста, видать, – понимающе кивнул дед Лобан. Он отщипнул кусочек своими длинными, костлявыми пальцами и с удовольствием отправил в рот. – А чего же ты от меня хочешь?

– Приворот, – пискнула дрожащая Малуша, не подняв глаз. – Молвят, ты сильный колдун. И не такое умеешь.

– Приворот, говоришь? – хрипло хохотнул старик и задумчиво завернул хлеб обратно в тряпицу. – Ну что ж, справлю тебе приворот. Неверного остолопа возвращу. Только учти, девонька, у меня условие есть: за приворот возьму то, что останется.

Малуша кивнула, не вникая в его слова. Мало ли