Поезд в страшную сказку - Татьяна Владимировна Луковская

Среди снега и льда

Автомобиль завелся не сразу, он артачился и капризничал. Водитель долго с остервенением крутил ручку, то ругаясь, то вежливо уговаривая железного строптивца. Ничем не сдерживаемый ветер яростно трепал полы шинели и ворошил волосы, закидывая их на уставшее лицо Левонтия. Варя ждала, не в силах помочь. Наконец из глубин капота раздался сдержанный рык, потом другой, уступив место монотонному жужжанию мотора. Можно было ехать дальше.

Левонтий запрыгнул в машину, растирая озябшие пальцы.

— У меня в саквояже муфта, возьми погрей руки, — предложила Варя.

— Да ерунда, надо ехать. Там, в рюкзаке, рукавицы есть, — указал он назад, — потом достану.

Колеса побежали по белому полю. Левонтий молчал, разглядывая дорогу. К разговору они не вернулись. Он расскажет, но не сейчас. Варя не настаивала.

Ветер усилился, ощутимо напирая справа. Кожаный полог трепетал, издавая бухающие звуки, словно по нему барабанили растопыренной ладонью. Снег на ледяном полотне истончился, пошел тонкими волнами, а потом и вовсе исчез, уступая место темной тверди застывшей воды. Машина поехала тихо, крадучись. Пассажирка и так не отвлекала водителя разговорами, а теперь и вовсе притихла, боясь пошевелиться. Горные вершины, выплывая из мрака белыми шапками, казались неподвижными, оттого нельзя было определить — далеко беглецы продвинулись или нет.

— Все, — нажал на тормоз Левонтий, фары погасли. — Бензина осталось ровно, чтобы дотянуть до берега. Оставим тому, кто это будет делать. Вообще, чудо, как она смогла завестись в такой мороз. Я ему говорил — не заведется, а он — твое дело ручку крутить, — Левонтий широко улыбнулся Варе, показывая в темноте белые зубы. — Волшебство, одним словом.

— Ты здорово крутил, у тебя получилось, — тоже улыбнулась Варя.

Напряжение от недосказанного разговора отступило. Здесь он, она и бескрайнее озеро, а то, что было, уже прошло, осталось где-то позади, за бесконечной чередой рельсов и шпал.

— Замерзла? Иди сюда, погрею, — притянул Левонтий ее к себе, пытаясь в темноте разглядеть смущенное девичье лицо.

И это было так непривычно. Всю их долгую дорогу он был рядом, надежной стеной, и все же на расстоянии вытянутой руки, за броней приличий и собственных принципов, лишь раз выдав желание, и тут же поспешно отступив. А теперь мужские руки, распахнув шубку, крепко обнимают тонкий стан, холодное ухо прижимается к теплой коже щеки, а оба сердца отбивают: «Тук, тук, тук».

— Скажешь нет, и ничего не будет, я подожду, — долетел его едва уловимый шепот.

Приличная барышня выкрутилась бы из объятий, поклявшись в любви, но напомнив о долге и чести семьи. Та, другая, дождалась бы колечка на пальце и звона церковных колоколов, но яблоко слишком близко откатилось от яблоньки. Сейчас Варя с отчаянной решимостью была готова наступить на те же грабли, она просто не сможет его оттолкнуть, да она и не хочет его отталкивать. Кто может с уверенностью сказать, что будет завтра, и наступит ли это завтра в сложившихся обстоятельствах. Они опять в дороге, среди снега и льда, загнанными зайцами петляют вокруг Вельтских гор, бегают по заколдованному кругу и никак не могут из него вырваться. Страх хватает за горло, и победить его может только иное, не познанное ранее чувство.

— Не бросай меня насовсем, возвращайся иногда, — обняла любимого Варя за шею, перебарывая робость. — Я буду тебя всегда терпеливо ждать. Я умею быть терпеливой.

— Я заметил, — пробормотал он, покрывая ее поцелуями.

— Где твой тулуп? — невпопад спросила она.

— На заднем сиденье. Да, там теплее будет, перелезай. Пока ветер не стихнет, здесь останемся, можно не дойти, замерзнуть дорогой. Они далеко, у нас есть время.

Есть время… стать единым целым, согреть друг друга на теплом тулупе под дорогой собольей шубой, время подчиняться его тихим просьбам, превращаясь в мягкую глину, и задыхаться, двигаясь в унисон. Хорошо, что темно и не видно, как горят щеки и сверкают глаза.

— Ты пахнешь потом, — выдохнула Варя, проводя по его исхудавшим плечам.

— Обещаю мыться, причесываться, чего там еще? — фыркнул Левонтий, кивком головы откидывая чуб со лба.

— Бриться, — потрепала Варя мягкую бороденку.

— И бриться, — смиренно согласился он, — мы, мужички, вообще народ покладистый, если вот так по холке гладят.

— И многие тебя гладили? — нахмурилась Варя.

— Все пустое, — чмокнул он ее в макушку. — Лучше спроси, как я в твоих сетях запутался.

— И как?

— Я все расскажу.

— Как-нибудь, позже? — усмехнулась Варя, застегивая платье.

— Сейчас, не торопись, — остановил он ее, снова обнимая. — Все началось, когда меня убили.

Какие страшные слова.

— Это он сделал?

— Его люди. Я приехал на прииск, а меня не пускают. Я вспылил, никто со мной церемониться не стал, скрутили веревкой, камень на шею и в реку со скалы.

— Разве так можно? — обомлела Варя. — А работники, там же были старатели? Они за тебя не заступились?

— Чтобы их кинули следом, всем жить хочется.

Левонтий отпустил ее и сел, говорить ему было тяжело.

— Не знаю, как я смог распутаться. Может, помогло то, что страха не было, его задавила дикая злость, а, может, дар, есть у меня немного. Я рвался, рвался, и выкрутился, всплыл ниже по течению, выполз на берег и потерял сознание. Сколько лежал не помню. Разбудила ящерица, ползала по лицу. Просушил сапоги, одежду и пошел по ущелью вдоль озера, той дорогой, что мы шли, только в обратном направлении. Хорошо, что было лето. Дорогой ел ягоды, корешки лопуха грыз, в ближайшей избушке нашел кресало, смог грибов изжарить, и шел, шел, шел. Добрался до той землянки, где мы на Рождество сидели, и тут меня накрыла хворь, силы закончились. Сутки лихорадка трясла, думал — отойду, но очухался. Надеялся найти свой тайник, чтобы купить в Верхневельтской билет, но как не пытался, не мог вспомнить, куда зарыл, мысли путались. А ты раз, и нашла, забавно.

— Так бывает, — положила Варя голову ему на плечо.

— Пришлось срезать пуговицы с пиджака и отдать машинисту товарного, да еще помахать лопатой за кочегара. Так домой и добрался. Явился к тетке и обнаружил, что она нашла и промотала все мои деньги,