Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

Джеванширов взял чайник и наклонил его над моим стаканом. Из носика не пролилось ничего.

— Пустой, — он со вздохом поставил его на место.

Разговор был окончен, и объявили мне об этом вежливее, чем где бы то ни было за последний год.

Провожал он меня сам, до самых дверей, и на пороге подал сухую руку.

— Приезжайте весной, — хан задержал мою руку в своей, — за буровыми. И вообще приезжайте. Я покажу вас порт и сады.

— Приеду.

Это была правда.

До машины я шёл через двор, прикидывая, из какой строки бюджета придётся вынимать деньги на буровые на фоне проводимых реформ. Выходило, что придётся затянуть пояса. Промысел без разведки не начнётся никогда.

Топливо я просил всерьёз и взял бы всё, что дали, только ехал я не за ним. Ответы можно было взять лишь в этой комнате, и увёз я целых два. Первый: прямой дороги нет и не будет, вся она ведёт через Астрахань, и сказано это самим Ибрагимом. Второй: нейтральным хан значится только на бумаге. Пока мои княжества зависят от чужого вентиля, такое положение дел его устраивает, и несколько отказов подряд без единого встречного предложения сказали мне это яснее любого признания.

Дверь в Баку не была заперта. Она просто вела в Астрахань, и другой у меня не осталось.

Глава 17

Третью неделю января в Астрахани держалась зима без снега. С моря тянуло стыло пронизывающим ветром. Каким-то образом он пробивал дом насквозь, забирался под двери и в оконные щели, и печи против него толком не помогали. Рейд опустел ещё в ноябре. В дельте до самого горизонта не стояло ни одного судна, серая вода у берега шла мелкой рябью, а на весь громадный порт работали два крана. Зимой Астрахань переставала быть воротами Содружества на Каспий и делалась городом на краю болота, где никто никому не нужен. Князь Аксентий Евдокимович Вадбольский это время года не любил и знал за собой, что в январе принимает худшие свои решения.

Гость приехал в третьем часу пополудни, без предупреждения.

Прислуга доложила коротко: приказчик брянского торгового дома, по делу от Её Светлости Капитолины Григорьевны. Имя он назвал явно выдуманное, рекомендательного письма не привёз, и вообще не потрудился доказать, что послан именно ею. Такую уверенность даёт привычка, что бумаг у тебя не спрашивают, потому что имя твоего покровителя открывает тебе все двери.

Доказывать в принципе нечего и не требовалось: люди от Одоевской приезжали к нему и прежде, действуя точно также.

Спускаясь по лестнице, князь оглядел его и понял, что через сутки не узнает этого человека на улице. Лет сорок или пятьдесят, роста среднего, пальто добротное, каких в городе мещане носят сотнями. Ни бороды, ни шрама, ни приметы, за которую зацепился бы глаз. Двоих таких же Вадбольский держал у себя на жалованье и платил им именно за это, так что характер деятельности незнакомца определил, не дойдя до нижней ступени.

В приёмную подобного гостя не водят, поэтому князь сопроводил его на второй этаж, в тесный кабинет, где обычно разговаривали с подрядчиками. Из мебели — конторский стол, четыре стула и пустой несгораемый шкаф. Чай подали немедленно, и сразу после этого князь запретил входить кому бы то ни было.

Пальто гость снял и повесил на спинку соседнего стула, аккуратно расправив рукава.

— Начну с того, что вы знаете и без меня, Ваша Светлость, — он сел, не дожидаясь приглашения, и сложил руки на коленях. — Великий князь Угрюма остался без топлива. Котово горит с осени, и потушат его нескоро. Новая Письмянка стоит, и вряд ли это поменяется в обозримом будущем. Пермь ему отказала. В Баку он ездил сам, и хан ответил ему то же, что отвечает всем, кто думает исключить из цепочки посредника… Вас.

— Много из этого печатали в газетах, — заметил Вадбольский, придвигая к себе стакан. — Остальное мне и так известно.

— Печатали, — согласился гость. — Не напечатали главного: сколько ему надо и на что. Считается это быстро. Девять земель, железная дорога, гарнизоны, машины Приказов, Стрельцов и армии, тракторы, которые он субсидирует хозяйствам. Всю зиму он возит топливо автоколоннами по восемь-десять цистерн, и платит за каждый километр дороги. Весной он пересядет на воду, потому что баржа берёт за раз столько, сколько колонна возит неделю, и обходится втрое дешевле. Покупает, как известно, он не у вас, а у Казани, Царицына, Твери и у Нижнего Новгорода. Иными словами берёт через третьи руки и с наценкой, лишь бы не кланяться вам лично. При этом все четверо закупают топливо именно у вас.

Князь молчал, отставив чай.

Гость не ошибся ни в одном факте, и возразить ему было нечем. Через астраханские причалы шло всё, что Баку отпускал на север, и порядок этот был старше, чем княжение самого Вадбольского, и никого другого хан к своей нефти не подпускал. Приносило это ровный и предсказуемый доход, ради которого не требовалось ни воевать, ни хитрить.

— Бакинскую нефть на весь север продаёте вы один, Аксентий Евдокимович, — гость впервые за разговор посмотрел прямо на него. И почти не меняете цену, хотя покупателей у вас с каждым годом всё больше.

— Меня эта цена устраивает, — князь повёл плечом.

— Княгиня полагает, что не продавать вовсе иногда бывает выгоднее. Вы меня понимаете?.. Деньгами вы свою часть уже внесли, и ваши заслуги помнят. В этот раз нужны не деньги, а решительные действия.

Произнесено это было ровно, без давления или просьбы: гость не уговаривал и не грозил, а выкладывал факты и давал хозяину дома возможность самому сделать нужный вывод. Вадбольский сразу понял, чего от него хотят.

До сегодняшнего дня он участвовал в коалиции взносами, связями и вовремя сказанным словом, и не стоило ему это ничего невосполнимого. Товар шёл своим порядком, и все покупатели были для него одинаковы, будь то князь Угрюма или Тьмутаракани. В таком прибыльном деле ссориться не с кем и незачем. Теперь от него хотели «поступка», и отвечать за него пришлось бы головой.

Про себя он отметил и другое. Просто перестать торговать нельзя. По бессрочному договору с ханом Астрахань была обыкновенным перекупщиком, а что покупатели делали с оплаченным товаром после, ни князя, ни хана не касалось. Перепродажа не преступление.