Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

Доказать, что через Казань бакинская солярка уходит во Владимир, он тоже не сумел бы. Оставалось пригрозить, что впредь он им не продаст, и на этом всё ломалось также: объяснить такой отказ было нечем, кроме собственной неприязни к тому, кому они возят. Сказать это вслух четверым правителям значило объявить на весь Каспий, против кого он играет, и в тот же день лишиться лучших покупателей. Значит, если мешать, то не прямым отказом.

— Что предлагает княгиня? — Вадбольский положил ладонь на стол.

— Первое: вопрос астраханской безопасности перестаёт быть лишь вашей заботой, — в голосе гостя было ровно столько же эмоций, сколько в накладной на сушёную рыбу. — Сегодня вы стоите один, и, если с вами захотят поговорить жёстко, заступиться за вас будет некому. Завтра за вашей спиной окажутся Брянск, Калуга и Рязань. Второе: у вас к владимирскому мальчишке личный счёт, и княгиня об этом помнит. Когда с ним покончат, за старое вы спросите сами, и мешать вам никто не будет.

Князь поднялся и прошёл к окну. Внизу лежал двор: подстриженные на зиму газоны, голые деревья, каменные дорожки между кустами. Взгляд сам пошёл в дальний конец, к южному крылу, и князь отвёл глаза раньше, чем успел что-нибудь разглядеть. Ладонь на подоконнике оказалась мокрой. Он вытер её о штору и постоял ещё немного, глядя поверх крыш на опустевшую бухту, потому что вернуться к столу сразу значило показать гостю, что от окна его отогнало.

Боялся он не Платонова как политической величины, а того, что тот однажды приедет снова. О прошлом разе в доме молчали. Сам он к нему не возвращался. Слов и не требовалось: от каждого упоминания угрюмского выскочки у него деревенела спина, и скрыть это от такого гостя нечего было и пытаться.

За спиной звякнула ложка о стекло. Гость пил чай.

— Компенсация меня занимает мало, — Вадбольский вернулся к столу и опустился на стул. — Занимает другое: что будет со мной, если Платонов дознается, откуда дует ветер.

— Пока вашей руки не видно впрямую, как ему это удастся?.. — гость держал стакан двумя пальцами и на князя не смотрел. — Такие дела начинают расследовать с исполнителя, а исполнитель выводит на того, кто его нанял, и на этом след обрывается. Стоит лишь сделать так, чтобы вас нельзя было связать с посредником, и только.

— А если оборвётся не там? — Вадбольский подался вперёд.

— Тогда за вас, Ваша светлость, будет кому вступиться, — гость наконец поднял глаза. — Княгиня не первая, кому Платонов встал поперёк горла, и не самая сильная из них. Считайте не от Брянска, а гораздо западнее. Больше я вам не скажу, а вы человек умный и сообразите сами.

— Допустим. Мне с этого что?

— Вас не бросят, — гость поставил стакан на стол донышком точно в мокрый кружок, оставшийся от прошлого раза. — Другого дилера у хана нет и в ближайшие годы не будет. Есть и вторая причина. На Платонове уже висит обвинение в военной агрессии против Белгорода. Приведёт он к вам войско, и та ситуация всплывёт вновь, после чего спрашивать с него придут те, от кого он отмахнуться уже не сможет.

Переспрашивать Вадбольский не стал. Имя, произнесённое вслух, связывает обоих, и того, кто его выговорил, и того, кто услышал. Считать князь умел и без подсказки.

До сих пор Аксентий Евдокимович всегда был тем, кто нанимает. Теперь нанимали его самого, а южные обычаи он знал лучше своего гостя, потому что сам не раз прибегал к ним. Если грязное дело раскрыто, хозяин отрекается от своего человека, а тот молчит и платит за всё один. Тремя князь сам так пожертвовал. Капитан речной полиции собирал за него деньги на пристанях у купцов и попался с полными карманами, став жертвой журналистского расследования; управляющий солевым складом участвовал в одной афере и умер в тюремной больнице; третьего князь не помнил даже в лицо, помнил лишь фамилию. Все трое сели молча, и ни один не попробовал выкупить себе снисхождение, сдав его имя, потому что знали, что в таком случае станет с их семьями.

В чужую доброту князь давно не верил, а в чужую корысть верил охотно: она держится дольше приязни и на неё можно рассчитывать. Пока Платонов мешает тем, кто западнее, Астрахань им нужна в качестве исполнителя, и это надёжнее любых слов о вечной дружбе.

— Передайте княгине, что я её услышал.

Гость поднялся и взял пальто.

— Княгиня сочтёт это согласием.

— Именно так.

Провожать его князь не пошёл. Он остался в кабинете и слушал, как внизу хлопнула дверь, как чужой голос сказал что-то извозчику и как застучал под копытами мокрый гравий.

Чай остыл. Вадбольский отодвинул стакан, придвинул к себе чистый лист и стал думать.

* * *

Лёд с Волги сошёл в первых числах апреля, и вода поднялась сразу и высоко, залив низкие берега до самых верб. Река своё вернула в первую же неделю. Всю зиму топливо на север тащили автоколоннами, и в низовьях дороги под ними разбило в хлам: чинёные и ровные начинались только за границей земель Платонова, а до неё ещё надо было доехать.

Караван судов вышел из Астрахани, едва началась навигация, и полз вверх по течению уже седьмые сутки. Три буксира, восемь барж, растянувшихся почти на километр. Впереди тянул «Ёрш», старый, коптящий, с надстройкой в облупленной краске, за ним в кильватер шли наливная баржа номер шесть, затем ещё одна такая же и, наконец, сухогрузная с солью.

Юрию Сысоеву шёл двадцать четвёртый год, и это была его вторая весна на корабле. Родом он был из-под Балакова: отец до сих пор ставил там бакены и получал за это столько, что зимой в доме считали каждую копейку. На барже платили втрое больше, при том работа оказалась простая и понятная, и Юрий уже привык, что мокрая униформа к вечеру не высыхает, а к утру делается ледяной.

Гидромантов у хозяина не водилось. Казённые караваны ходили с магами, и те посменно ослабляли встречное течение, отчего судно на излучине шло почти без потери хода; тамошние матросы на стоянках этим хвастались так, будто лично реку за глотку держали. Саратовский купец Мамонов на такое не тратился, поэтому Ёрш выгребал против воды сам, тяжело стуча, молотил винтами и за час проходил меньше, чем пеший по берегу. Команда это знала и ругаться