Для тебя бессмертный - Сим Симович

Руки знали, как держать молоток. Как забивать гвоздь с одного удара.

Тук. Глухой, мягкий звук. Гвоздь вошел в дуб по самую шляпку.

Тук.

Елена смотрела завороженно. Она видела не солдата. Она видела мастера.

В этом было что-то первобытное. Мужчина строит убежище. Женщина держит огонь. Архетип, вшитый в подкорку человечества.

— Ты умеешь, — тихо сказала она.

— Руки помнят. Голова — нет.

— Может, в прошлой жизни ты был строителем?

— Может. А может, я ломал то, что строили другие, и запомнил, как это устроено.

Он укладывал поперечные доски, куски бортов телеги. Щели забивал мхом и глиной, которую Елена замешивала тут же, в старой корзине.

Работа шла молча. Слова были не нужны. Было дыхание. Был ритм. Было общее дело.

Виктор чувствовал странное спокойствие. Зверь внутри, обычно рычащий и требующий крови, затих. Зверь свернулся калачиком у огня и наблюдал. Ему нравилось.

Оказывается, созидание дает ту же энергию, что и разрушение, только вкус у нее другой. Не металлический и соленый, а теплый и древесный.

Крыша была готова через два часа.

Грубая, некрасивая, собранная из мусора войны. Но прочная.

Виктор проверил на прочность — навалился всем весом. Держит. Даже не скрипнула.

Сверху набросали веток, дерна, камней — для маскировки и тепла.

— Готово, — он спрыгнул вниз, отряхивая ладони.

Елена стояла у входа. Смотрела на новое перекрытие.

— Теперь там сухо, — сказала она. Голос дрогнул. — Спасибо.

— Еще дверь. Нужна дверь.

— Двери нет.

— Сделаю. Завтра. Найду петли.

Она подошла к нему. В руках — глиняная миска.

— Ешь. Суп. Из твоего зайца.

Виктор взял миску. Горячо. Запах мяса и трав ударил в голову, вызывая головокружение.

Он сел прямо на землю, прислонившись спиной к свежей кладке.

Ел жадно, но аккуратно.

Вкус был невероятным. Не пресная лагерная баланда. Настоящая еда. С солью, с луком, с душой.

Елена села рядом. Она не ела — свою долю она, видимо, съела раньше, или оставила на завтра.

Она смотрела, как он ест.

— Вкусно?

— Лучшее, что я ел за сто лет.

Она улыбнулась. На этот раз улыбка коснулась губ.

— Ты не можешь помнить сто лет.

— Я помню голод. Он всегда одинаковый.

Виктор доел. Поставил миску.

Откинулся назад, глядя в перекрытие крыши. Сквозь щели между ветками не было видно звезд. Это было хорошо. Это значило — защита.

— Ты устал, — сказала она.

— Нет.

— Руки дрожат.

Он посмотрел на свои руки. Пальцы действительно мелко подрагивали. Напряжение отпускало.

— Это пройдет.

— Дай.

Она снова взяла его руку. На этот раз правую. Ту, что держала молоток.

Ее пальцы начали разминать его ладонь. Массировать мышцы, жесткие как камень. Надавливать на точки между костяшками.

Больно. И приятно.

Виктор закрыл глаза.

Мир сузился до ощущения ее рук.

Шершавая кожа прачки. Теплая. Живая.

Она перебирала его пальцы, разглаживала шрамы.

— У тебя красивые руки, Виктор.

Он хмыкнул, не открывая глаз.

— Это руки убийцы. Они большие, грубые и в шрамах.

— Нет. Это руки защитника. Они сильные. Ими можно задушить, да. Но ими можно и укрыть от дождя. Важно не то, какие руки, а то, что они делают. Сегодня они строили дом. Значит, это руки строителя.

Она поднесла его ладонь к своему лицу. Прижалась щекой к тыльной стороне.

Виктор замер. Сердце пропустило удар.

Щека была гладкой, горячей. Он почувствовал, как бьется жилка у нее на виске.

Доверие. Абсолютное, безграничное доверие существа, которое он мог сломать одним движением.

Это доверие пугало больше, чем сотня мамлюков. Оно накладывало ответственность.

— Елена… — хрипло прошептал он.

— Тише. Просто посиди. Ты всегда бежишь. Остановись на минуту.

И он остановился.

Время замерло. Не было войны. Не было Акры. Не было Ричарда и Саладина.

Был только костер, запах тимьяна, вкус заячьего супа и тепло женщины рядом.

Зверь внутри поднял голову, принюхался… и лизнул руку человека. Они стали одним целым. На эту минуту.

— Мне нужно идти, — сказал Виктор через вечность.

— Знаю. Скоро рассвет.

Она отпустила его руку.

Виктор встал. Посмотрел на свою работу. Крыша. Дом.

— Завтра приду. Принесу петли. И… может, одеяло. В лагере есть лишние. Мертвым они не нужны.

— Не бери у мертвых. Принеси себя. Живого.

Она встала, подошла к нему вплотную. Ей приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Нагнись.

Он наклонился.

Ее губы коснулись его лба. Там, где был старый шрам от удара мечом.

Поцелуй был легким, как касание крыла бабочки. Но он прожег кожу насквозь.

— Храни тебя Бог, Азраил.

Виктор выпрямился.

Он не знал, что сказать. Слов не было.

Он просто кивнул. Развернулся и шагнул в темноту.

Спуск был