Для тебя бессмертный - Сим Симович

Кровь текла по спине, но раны… раны уже закрывались. Прямо на глазах. Мясо срасталось. Кожа стягивалась.

Толпа ахнула.

— Демон! — крикнул кто-то.

Офицер побледнел.

— Хватит! — его голос сорвался. — Отвязать! В строй! В первый ряд! Пусть кровью искупит!

Виктора отвязали. Он стоял в луже собственной крови, но спина была целой. Только свежие красные полосы.

Он поднял свою рубаху. Надел. Молча.

Поднял гамбезон.

Подошел к Бертрану.

— Я готов, сержант. Где моя лопата?

Бертран смотрел на него с ужасом.

— Ты… ты не человек, Виктор.

— Я солдат. Ведите на стену.

Он пошел к строю. Люди расступались, как от прокаженного.

Жан «Крыса» стоял в заднем ряду, плача.

Виктор прошел мимо него. Подмигнул.

— Не реви. Дверь крепкая.

Жан не понял про дверь. Но понял, что Виктор жив.

Рог затрубил снова. Длинный, протяжный звук.

Штурм.

Огромные осадные башни двинулись к стенам Акры.

Виктор шел в первом ряду. В руке фальшион. В сердце — покой.

Он выжил под кнутом. Он выживет и под стрелами.

Потому что ему нужно вернуться.

Там, в холмах, стынет суп. И ждет женщина с синяками на шее.

И это важнее, чем все крестовые походы мира.

Спина горела. Не от боли — от жизни. Под грубой тканью рубахи, пропитанной засохшей сукровицей, происходила бурная, невидимая глазу работа. Порванные мышцы сплетались заново, лопнувшая кожа стягивалась, формируя новые, жесткие рубцы поверх старых. Этот зуд, знакомый до тошноты, был единственным напоминанием о том, что еще час назад палач старательно превращал плоть в фарш. Для любого другого полсотни ударов кнутом означали бы смерть от шока или месяц гниения в лазарете. Для Виктора это было лишь временным неудобством. Разминкой перед настоящим делом.

Армия текла к стенам Акры. Живая река из железа, грязи и страха. Тысячи сапог месили песок, поднимая тучи пыли, которая оседала на доспехах серым налетом. Грохот стоял такой, что земли не было слышно — только лязг металла, скрип колес и глухой, утробный гул барабанов. Ритм. Тум… Тум… Тум… Сердцебиение войны, загоняющее в транс, заставляющее забыть о том, что ты человек, и превратиться в функцию. В единицу, задача которой — дойти и умрать.

Виктор шагал в первой шеренге штурмового отряда. Место смертников. Место тех, кто должен принять на себя первый залп, упасть и стать мостом для остальных.

Он не чувствовал страха. Только сосредоточенность. Рука лежала на рукояти фальшиона, пальцы привычно перебирали оплетку. В воротнике гамбезона, там, где был зашит пучок руты, теплился запах. Горький, пряный. Он перебивал вонь немытых тел и страха, исходящую от соседей.

Жан «Крыса» семенил рядом, стараясь держаться в тени гиганта. Парень был зелен лицом. Его трясло. Зубы выбивали дробь, которую не мог заглушить даже грохот барабанов.

— Мы не дойдем… — шептал он, глядя на вырастающую впереди громаду стен. — Они сожгут нас. Как тех, в башне. Я не хочу гореть, Виктор. Я хочу домой. К маме.

Виктор не поворачивал головы. Взгляд уперт вперед, на зубцы «Проклятой Башни», где уже суетились крошечные фигурки лучников.

— Дома нет, — голос звучал ровно, как скрежет жерновов. — Есть только здесь. Смотри под ноги. Держи щит выше.

— Щит не спасет от масла!

— Спасет вера.

— В Бога?

— В то, что ты должен вернуться.

Жан всхлипнул, споткнулся, но удержался, схватившись за локоть Виктора. Рука гиганта была твердой, как камень. Опора. Единственная точка стабильности в мире, который рушился.

Впереди возвышалась осадная башня. «Громовержец». Чудовищное сооружение из дерева и сырых бычьих шкур, высотой в пять этажей. Она скрипела, раскачивалась на огромных колесах, которые толкали сотни людей и волов. Это был ковчег смерти. В его чреве ждали своего часа рыцари, арбалетчики, саперы. И они — пушечное мясо.

Вход в башню напоминал пасть левиафана. Темнота, запах прелой соломы, пота и мочи. Солдаты набивались внутрь, как сельди в бочку. Теснота была такой, что нельзя было поднять руку. Дышать приходилось через раз.

Виктор вошел последним из своего десятка. Его широкие плечи заполнили проход.

Сержант Бертран стоял у входа, подгоняя бойцов древком копья.

— Шевелись, мясо! Быстрее! Саладин ждать не будет!

Увидев Виктора, сержант замер. В глазах старого вояки мелькнуло что-то странное. Не привычное презрение, не злость. Опасение. Почти суеверный ужас. Он видел спину Виктора у столба. Видел кровь. А теперь видел, как этот «человек» стоит прямо, не горбится, не морщится от боли, и несет на себе тяжесть полного доспеха и щита.

Бертран отвел взгляд. Сплюнул, но без прежнего азарта.

— Лезь наверх, Крид. Третий ярус. И… прикрой малого. Он от страха совсем поплыл.

Виктор кивнул.

— Прикрою.

Лестница внутри башни была крутой, шаткой. Ступени скользкие от грязи. Подъем в полной выкладке в такой давка был пыткой. Люди ругались, били друг друга локтями, щитами. Кто-то упал, его тут же затоптали, не заметив. Вверх. Только вверх. Ближе к небу, откуда скоро польется огонь.

Третий ярус. Площадка с бойницами, затянутыми мокрыми шкурами. Здесь пахло сыростью и плесенью. Сквозь щели пробивались лучи солнца — тонкие, пыльные спицы света, в которых танцевали пылинки.

Виктор занял место у самой аппарели — откидного моста, который должен будет упасть на стену. Самое опасное место. Когда мост упадет, они окажутся лицом к лицу с гарнизоном. Первые секунды боя решат все.

Жан вжался в