"Фантастика 2026-179". Компиляция. Книги 1-26 - Avadhuta

— Из всех орудий! Пли!!! — закричал Морроу, и его голос взметнулся над грохотом битвы. Вся холодная ярость, все накопленное раздражение, весь страх выплеснулись наружу в этом крике. Он вскинул свой жезл. Рубины, вправленные в черное дерево, вспыхнули ярким светом. — Сконцентрируйтесь на щите! Разорвите его в клочья! РАЗОРВИТЕ!

Морроу вмиг забыл о дипломатии. Он стал тем, кем был в глубине души — Магистром Оксфордского Коллегиума и ученым войны. Он открыл рот, и из его глотки полилась странная противоестественная последовательность диссонансов, разрывов, какофонических аккордов, которые должны были разорвать ткань любой магической конструкции. Это была песня о конце связей и распаде, о возвращении всего сущего в состояние первородного хаоса. Воздух вокруг него заплакал, завизжал и задрожал, будто бы был живым существом.

Но это сработало, и щит над дирижаблем дрогнул.

Вещество барьера одновременно засветилось всеми цветами радуги, закрутилось безумным вихрем, застонало тонким стеклянным звоном, а затем магическая граница лопнула, как мыльный пузырь, который больше не может удерживать внутри себя целый мир.

Реджеп тут же увидел брешь и вонзил в нее всю свою ярость. Он выкрикнул одно древнее, родовое слово, которое передавалось в его семье от отца к сыну с тех пор, как их предки воевали с джиннами в песках Аравии. Слово власти над камнем и огнем.

Воздух под дирижаблем пришел в движение. Затем из ниоткуда появилась гигантская ладонь, слепленная из раскаленного грунта и скальных пород: она сомкнулась над кораблем. Раздался скрежет рвущегося металла, ломающихся балок, послышались хлопки лопающихся стекол и разрывающихся паровых труб. Каменные пальцы сжались в кулак. Подержались так, быть может, секунду. А затем швырнули обломки вниз.

На землю рухнула бесформенная и дымящаяся груда, состоящая из обломков того, что минуту назад было кораблем. Дым поднялся черным жирным столбом, смешавшись с низкими облаками.

Тишина упала тяжело и неестественно, как вакуум после грома. Потом её разорвал один-единственный крик. Рваный, из самой глотки. Затем другой. Третий. И лагерь взорвался ликованием. Солдаты поднимались, тыкали штыками в небо, хватали друг друга за плечи и радостно скалились, смакуя победу.

Но Чарльзу Морроу было не до смеха. Он сжимал жезл и смотрел на дымящуюся груду обломков.

— Слишком просто, — прошептал он. — С такой силой… так быстро не умирают.

Реджеп тяжело дышал, опираясь на ножны сабли. На его высоком лбу, под тюрбаном, блестела испарина. Все-таки родовое заклинание далось ему непросто и сожгло кучу эфиров. Мужчина провел ладонью по лицу, смахивая невидимую пыль.

— Может быть, мы… — начал он…

Но тут с неба упала молния, мгновенно заткнув ему рот.

Яркая вспышка врезалась в землю в сотне шагов от командного шатра с таким грохотом, что Морроу на миг почувствовал, как земля уходит из-под ног, а мир превращается в немой белый фон. Ударная волна подхватила его и с силой отшвырнула в сторону. Он ударился спиной о ящики с боеприпасами: острая боль пронзила ребра. Воздух вырвался из легких со свистом, а в глазах потемнело.

Когда зрение вернулось, мир состоял из пыли, криков и ослепительных, коротких вспышек белого света, которые резали глаза даже сквозь закрытые веки. Свечение выглядело холодным и безжалостным. Оно выжигало тени, выскребывало реальность до голой безликой основы.

Кашляя, Морроу попытался встать. Его личный щит, активированный в последний миг, загудел, покрывшись паутиной трещин, но все еще держался. Мужчина встал на колени, вытер с лица липкую смесь пыли и крови из разбитой губы.

Дым начал рассеиваться.

Послышались неторопливые шаги.

Из белесой мути возникла фигура, и Николай зашагал вперёд — медленно, неуклонно, будто шел не через поле боя, а гулял в тихом саду на рассвете. На его светлом мундире не было ни пятнышка. Ни пыли, ни копоти. Лишь на сапогах, по самые голенища, налипла темная, влажная земля. В правой руке, опущенной вдоль бедра, он держал сферу чистого немыслимого сияния. Она была маленькой, размером с яблоко, и от нее не исходило тепла. Но энергии было столько, что можно было спокойно сжечь несколько городов.

Соболев шел прямо через лагерь. Мимо падающих солдат, которые пытались вскинуть винтовки и вдруг замирали, хватаясь за горло. Мимо магов, чьи защитные барьеры рассыпались в пыль от одного его взгляда. Его единственный янтарный глаз был прикован к одной точке. К Чарльзу Морроу.

Англичанин попытался подняться на ноги. Мышцы не слушались. Они дрожали мелкой, предательской дрожью. Он почувствовал во рту давно забытый вкус страха, который не имел ничего общего с опасностью для жизни. Это был ужас перед чем-то большим. Перед явлением, которое не укладывалось ни в одну из известных ему категорий. Он смотрел на идущего к нему человека и понимал, что все его расчеты, вся его дипломатия, вся тонкая игра держав — всего лишь пыль, кружащаяся в луче того холодного света.

Николай сделал еще один шаг. Их разделяло двадцать метров. Пятнадцать. Вокруг, в клубящейся пыли, продолжали вспыхивать короткие, беззвучные вспышки. Крики затихали, превращаясь в хрип, а потом в ничто…

Десять метров…

Глава 2

'Тот, кто сидит на троне, обречен знать то, чего знать не желает,

делать то, чего делать не хочет, и нести ответственность за то, в чем не

виноват. Это цена, которую платят за право называться последней

инстанцией…'

Из дневников Николая Соболева, найденных через сто лет после его смерти.

Повсюду смердело железом, порохом и бойней. Примечательно, что к этому смраду примешивался аромат крепкого табака имужского одеколона, которым офицеры успели надушиться перед последним боем. Много курили, много духарились… Последнее, кстати, было крайне удивительным явлением. Ну, зачем, спрашивается, тебе приятное благоухание посреди Кавказских гор, в военном лагере? А теперь пахло так,как и полагалось в стане моих врагов, -кровью и амбициями, обращенными в пепел…

Кавказское утро подкрадывалось, какмародёр-неудачник, будто против воли боялось потревожить мертвых. Солнце еще не взошло — только небо над восточными хребтами наливалось персиковым цветом, обещая новый день тем, кто дожил до рассвета. Я сидел на обломке искореженного парового голема, вцепившись пальцами в теплый металл, и смотрел на то, что учудил… Пять тысячтрупов. Может, шесть. Я сбился со счета где-то после третьей волны, когда магия перестала быть инструментом и стала продолжением дыхания.

Под повязкой, прикрывавшей пустую глазницу, неприятно пульсировало.

Незаживающая рана зудела и настойчиво напоминала о касании когтя Повелителя. Моя регенерация не работала там, где побывала его сила. Словно часть той пустоты, что я поглотил, все еще сопротивлялась, отказываясь становиться моей. Словно