Танец теней - Гурав Моханти

– Ты говорила это и на прошлой неделе, и на позапрошлой.

– О, неужели? Я… я имею в виду, я знаю, что я говорила, но я не знала, произошло ли это на самом деле. Признаюсь, это очень трудно. Я знаю, что говорила это раньше, но Оракулы не должны видеть свое собственное будущее. Представляешь, если ты видишь бесчисленные жизни, которые ты не проживала, – и все они лишь следствие каждого твоего шага, который ты сделала или не сделала? Я уверена, что видела бесчисленное множество вариаций событий, где я тебе этого не говорила. Все это так размыто. Ведь все не оканчивается на одном шаге, понимаешь?

– Нет.

– Позволь я объясню. Ты видишь, как ты ешь яблоко. Великолепно. Затем ты видишь, что это вызывает язву в вашем желудке. Ужасно. Поэтому ты решаешь не есть это яблоко. И тогда ты видишь, что, поскольку ты не съела это яблоко, ты проголодалась, когда ехала верхом на лошади, потеряла сознание и разбилась насмерть в овраге. Теперь умножь это на тысячи и тысячи вариантов… Это разъедает разум.

Нала беспечно кивнула, у нее не было времени выслушивать жалобы Масхи о страданиях, на которые Масха пошла добровольно: тем более что сейчас Нала прекрасно понимала, что и ей самой придется расплачиваться за гашайн.

– Ты никогда не чувствовала, что то, что ачарья делает с тобой, неправильно? – спросила Нала. Паршурам поручил ей задать Масхе побольше умных вопросов, чтобы стереть пыль разных Масх из головы этой Масхи и помочь ей вернуться на берег.

Масха нахмурилась:

– В Доме Оракулов учат, что оценка того, что правильно, а что нет, зависит от масштаба сравнения. Что такое сломленный разум одной девушки по сравнению с судьбой целого мира?

Варцин был прав, подумала Нала, вспомнив о старом приятеле. Оракулы безумны, как волки, воющие на безлунное небо. Нала больше не могла выносить солнечный оптимизм Масхи. Действие гашайна, который она украла и уже понюхала, все приближалось. Стоп… Она сцепила руки, но дрожь лишь переместилась в предплечья. Стоп! Но это все не прекращалось. Это было столь же ужасно, как судорога.

– Прости меня, сестра, – выдавила Нала. – Если ты в порядке, я тебя оставлю: мне нужно купить кое-что из продуктов, прежде чем мы отправимся туда, куда, по твоему предсказанию, мы должны отправиться.

– О, можно мне пойти с тобой? Я никогда раньше не ходила за продуктами.

– Нет, – решительно ответила Нала. – Прости меня, но ты слишком важна, чтобы отпустить тебя без ачарьи. Но я скоро вернусь. Ты справишься?

Масха улыбнулась, шрамы вокруг ее губ гротескно исказились.

– Позволь свету проникнуть внутрь них, – сказала Масха, передавая ей стопку бинтов. – Счастливого очищения.

III

Нала укрылась под мостом, который назывался Мост Ромашек, хотя, если честно, там в пяти милях вокруг не было видно ни одной ромашки. Все, что она чувствовала, – это запах ночных горшков и пота. Она шла, накинув на голову капюшон, и вокруг были такие же наркоманы, так что она сейчас просто искала свободное место у стены, к которой можно было прислониться спиной. Ощущение клинка в кармане вселяло некоторую уверенность. Наконец найдя свободное место у стены, она глянула на своего потенциального соседа, чтобы убедиться, что от него не стоит ждать опасности, но стоящий рядом мужчина бился в лихорадке и скулил, как избитая собака. Заметив, что Нала смотрит на него, он вскинул руки, чтобы спрятать лицо. Удовлетворенная, Нала прислонилась к стене, ища освобождения, которого она жаждала с тех пор, как вдохнула пары из миски Масхи.

В отличие от Масхи, которая начинала биться как рыба, вытащенная из воды, стоило парам едва коснуться ее ноздрей, – и этот танец длился столько же, сколько и ее предсказание, – припадки Налы накатывали на нее намного позже, с меньшей силой. Вероятно, это было связано с тем, что, если Масха принимала целую прорву наркотика, Нала пробовала крошечные дозы. Самая худшая реакция у Налы заключалась в том, что половина ее тела деревенела и отказывалась двигаться, пусть и всего на несколько секунд: лекарство от этого паралича Нала тоже узнала в альманахе. Кровопускание.

Жаль, что это лекарство теперь превратилось в болезнь.

Ее пальцы зашарили в кармане, чтобы достать свое спасение. Ей уже не было смысла оттягивать припадок после употребления гашайна – ей было достаточно крошечного пореза. Впрочем, для нее самой… это занимало время. Больше всего, даже больше мести, Нала хотела вернуть способность плакать. Нет, Нала плакала раньше и в Меру, и в лесах, когда она еще была валка. Но, возможно, когда Бхим изранил ее тело и дух, он одновременно уничтожил ту ее часть, которая позволяла людям рыдать от боли. Паршурам должен был помочь ей это исправить. Вот ублюдок!

Особенность Паршурама заключалась в том, что история отвергла его, не прокляв. Семеро поручили ему найти Пророчество Опустошения и доказать, что это Пророчество неверно, проследив за тем, чтобы Сын Тьмы никогда не увидел голубого неба, и вот он стал человеком миссии, чьи мотивы были чисты до последней капли.

Но следует помнить одну важную вещь: у Паршурама не было никаких важных дел. А у Налы были. Ей нужно было жестоко убить пятерых царевичей Хастины, чтобы отомстить за свою семью, и поэтому ее можно было бы простить за то, что важная цель спасти мир не наполнила ее сознание мечтой о рыцарском подвиге. Каждый день она просыпалась с болезненным осознанием того, что у нее больше нет матери, что у нее больше нет семьи и что именно из-за нее они умерли самой мучительной смертью. День за днем она пыталась отточить свои навыки самостоятельно – под воздействием гашайна – с мрачным осознанием того, что друзья, которых она оставила в Меру, продолжали изучать тайные искусства. Но сама она мало что могла сделать, особенно теперь, когда у Паршурама не было на нее времени, и поэтому Нала бродила по дому, как бешеная собака, совершая бессмысленные и жестокие поступки с таким выражением лица, что любой незнакомец предпочел бы скорее поговорить с лампой, чем с ней.

Не то что с ней вообще хотело пообщаться так уж много людей. Даже до того, как ожоги опалили половину лица и падение выбило ей руку, Нала была совершенно невзрачной. Единственное – обращали на себя внимание белые пятна витилиго, разбросанные по лицу.

Сдержанные слезы, отложенные мечты, она уже не зеница ока Паршурама, а лишь сноска в тексте о путешествии чрезмерно оптимистичного Оракула и равнодушного тирана – и что тогда делать девушке. Она не могла