Танец теней - Гурав Моханти

Она сделала первый порез. По руке, чуть ниже запястья, пошло легкое покалывание. Поперек алой линии выступили крошечные пузырьки крови, которые, постепенно лопаясь, побежали по руке. Довольная тем, что внутри нее есть нечто большее, чем небытие, Нала улыбнулась. Да, это было больно. Но в этом-то и был смысл. Не только потому, что это помогало при приступах гашайна. Ей нужно было выплакаться, а поскольку она не могла этого сделать, то вместо этого вырезала на своем теле эти слезы. Она вырезала на своем теле мать. Братьев. Варцина. Друзей, учителей, шрамы, Меру и наконец переставала быть грустной, злой, уродливой и нелюбимой, она вырезала все это, пока ее рука не превращалась в прекрасное зеркало преисподней.

– Можно мне взять одно? – прервал ее стоящий рядом мужчина, указывая на покрасневшее лезвие.

– У меня нет времени искать его на твоем трупе, – отрезала Нала, чувствуя, как ее освобождение прервано, и теперь ей не остается ничего, кроме как перевязывать руки бинтами, которые ей одолжила Масха. – Ублюдок. – Она оставила мужчину рыдать в одиночестве и отправилась на улицу, чтобы купить у целителя мазь.

По ночам по улицам бродили карманники, выискивая легкую добычу из подвыпивших гуляк. Держа клинок наготове, Нала отчаянно надеялась, что кто-нибудь попытается напасть на нее. Но внезапно несколько подонков шагающих впереди расступились, пропуская мужчину, – и сделали они это столь резко, что это движение привлекло внимание Налы. В свете, льющемся из окна, Нала увидела, что человек, вызвавший переполох, был широким, мускулистым мужчиной с накинутой на плечи шкурой ягуара, и никто из этих карманников не захотел с ним связываться, побоявшись его размеров или его топора.

Итак, разум подсказывал, что не стоит навлекать на себя смерть, следуя за своим бессмертным мастером, но разве Нала не должна была тренироваться в Танце Теней? Она ведь должна была развивать навыки скрытности и преследования. И если Паршурам действительно собирал армию, она ведь должна была, по крайней мере, оценить своих потенциальных новых компаньонов, не так ли? Проникнувшись своим суицидальным планом, Нала отправилась вслед за преследователем.

IV

Вторая хижина Паршурама находилась в переулке, настолько темном, что Нале это совершенно не понравилось. Эта лачуга, обветшалое одноэтажное здание, выглядела так, будто она принадлежала домовладельцу, который совершенно не заботился о гигиене своих арендаторов.

Весьма захватывающе, подумала Нала, закончив перевязывать свои раны. У Паршурама была любовница? Почему бы и нет? Ни в одном из городов, через которые они проезжали, Паршурам не снимал еще одного дома. Прогоняя незваные мысли, Нала ждала. Наконец в дверях хижины вновь появился Паршурам. В одной руке он нес сумку, другой яростно потирал затылок. Возможно, поза была сложной, усмехнулась Нала. Если поза была трудной для Паршурама, мастера йоги, она и представить себе не могла, каким развратом он там занимался. Учитель обшарил взглядом скудные прилавки, расставленные вдоль переулка, и, не найдя того, что искал, зашагал к главной улице.

Стоило ему скрыться из вида, Нала, подгоняемая приступом глупости и острых ощущений, побежала к хижине. Паршурам сам учил ее вскрывать замки, и, хотя это было сложно, она справилась с третьей попытки и осторожно зашла внутрь, готовая, если ее здесь застукают, притвориться, что она обычная воровка.

Комната, в которую она попала, меньше всего была похожа на альков наслаждений. Больше она походила на наспех собранную импровизированную алхимическую комнату. Маленькие бутылочки, которые ачарья купил утром, теперь были до краев заполнены зельями. Рядом с алхимической полкой расположилась вторая – с настойками и травами. В центре комнаты стояло большое кресло. По крайней мере, так она решила это назвать, хотя это больше напоминало носилки с многочисленными ремнями. И если бы носилки были пусты, Нала бы рассмеялась и пошутила, что Паршурам, похоже, любитель ремней. Но, к сожалению, все грязные мысли тут же рассеялись, стоило ей увидеть, кто к ним привязан.

Нала ошиблась. Паршурам выслеживал на рынке не торговца. Он выслеживал сына торговца, который теперь был голым привязан к креслу.

Но сейчас, ночью, мальчишка совсем не походил на ребенка, которым он был днем. Его конечности казались атрофированными. Из затылка и шеи выходило множество странных… трубок, наверное,– у нее не было слов, чтоб это описать,– концы которых были введены в алхимический шар. Мальчик все еще дышал, выпуская воздух к привязанной к его подбородку прозрачной суме, заполненной… Чтоб меня поджарили духи! Что происходит? Она рухнула на колени, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Когда она подняла глаза, над ней стоял Паршурам.

– Всегда следи за дверью дома после того, как вломишься внутрь.

V

Лицо ачарьи было неподвижным. Ни сожаления. Ни гнева. Словно он маску надел.

– Это дитя – Порченое. При жизни он никогда бы не смог служить миру, но, по крайней мере, он может пострадать ради высшего блага.

В отличие от Варцина, Нала не особо разбиралась в истории. Но она знала, что величайшие преступления древности всегда начинались с фразы «ради высшего блага».

– Ты… пытаешь ребенка? – Нала сама не могла поверить словам, которые слетели с ее губ.

Паршурам долго и молча смотрел на Налу, гладя пальцами свиток, спрятанный в складках его одежды, а затем неохотно протянул его ученице. Это было не письмо. Это была написанная кровью баллада, список мужчин и женщин. Тех самых мужчин и женщин, которых выслеживал Паршурам и которые, как думала Нала, были нужны, чтобы создать армию. Но, как выяснилось, армии не было. Он просто их убивал.

– Этот свиток – список ненужных героев. Мужчин и женщин, жизнь которых, по видениям Дома Оракулов, должна была стать препятствием на пути Колеса Времени, пути, проложенного Семерыми для всей реальности. Так что терпеть их присутствия мы не могли. Ибо Семеро приносят мир в эти земли… прокладывая дорогу для Колеса, сохраняя ее ровной и гладкой, как плаха мясника.

Нала читала свиток, и глаза ее сужались с каждой строчкой. Куртизанка стала бы легендарной лучницей, и ее стрела пронзила бы сердце царя. Старый решт-возничий мог бы отговорить своего одаренного сына от участия в надвигающейся войне, изменив таким образом ее ход. Жрец Унни Этрал мог бы изменить всю религию. Воительница-волчица спасла бы великую мечницу от столь необходимой для Семерых смерти. А маленький мальчик, стонущий рядом,– он бы изобрел игру. Игру, в которой не было ставок, игру, которая могла бы заменить Чаусар, который ныне был развлечением, любимым при царских дворах всего мира. И Паршурам убил их всех. Оставался жив только этот мальчишка. Пока что.

– Но…–