Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

— Он знает?

— Нет.

— Так скажи ему.

— Я не хочу.

Теперь отец посмотрел на нее с явным недоумением.

— Он что же, отказался венец принять?

— Мы об этом не говорили. И я ничего просить не стану.

Якунчиков открыл было рот, передумал и потянулся к колокольчику.

В тот же день он велел позвать врача и ту самую повитуху. Комнату рядом со спальней Татьяны вскоре освободили под детскую, а закупками для младенца батюшка занялся с такой деловитостью, с какой обычно готовил новый торговый контракт.

Об отце ребенка они больше не заговаривали. Татьяна искренне надеялась, что он не связывает его с Григорием. Просто безликий отец его внука.

Московские кумушки со временем всё заметили, родственники зачастили с расспросами, однако отец умел пресекать подобное одним взглядом. Хуже пришлось с бумагами для внебрачного ребенка, особенно когда Якунчиков решил дать внуку свою фамилию. И с этим он в конце концов справился.

Татьяна почему-то была уверена, что родится мальчик.

Мальчик и родился, крепкий, голосистый, с отличным аппетитом и совершенно непонятным пока лицом.

Татьяна долго разглядывала припухшие щеки, нос, лоб, пыталась отыскать хоть что-нибудь от Григория и наконец сдалась.

Новорожденные, как выяснилось, походили прежде всего на новорожденных.

— Гриша, — прошептала она.

Татьяна боялась, что это имя выдаст тайну отцовства, но назвать его по-другому она не могла. Отец первые дни осторожничал, будто боялся навредить малышу своим присутствием, заглядывал в детскую словно по хозяйственной необходимости. Продержался недолго.

Через несколько недель кормилица уже получала от него выговор за малейший сквозняк, кухарка — за недостаточно теплое молоко, а лекаря Якунчиков требовал к внуку при каждом подозрительном чихе.

Однажды Татьяна застала батюшку возле колыбели. Гришка спал, а дед сидел рядом и вертел в пальцах кусочек цветного стекла.

— Запоминай, парень, — наставлял он младенца. — За такое стекло больше полутора рублей платить не смей. А кто три просит — тот либо шельма, либо в деле не смыслит.

Гришка во сне махнул кулачком. Татьяна отошла от двери, пока отец ее не заметил. В такие минуты особенно трудно было вспоминать Григория. Рядом рос его сын, Якунчиков уже мысленно обучал внука торговле, а сам отец ребенка понятия обо всем этом не имел.

Татьяна выбрала за него. Из детской заплакал Гришка. Она вошла, взяла сына на руки и прижала к себе. Отказаться от него ради исправления прежней ошибки она всё равно бы уже не смогла.

Постепенно ее жизнь снова обрела распорядок. Утром Татьяна занималась делами отца, днем — домом и Гришей.

Из того, что знала Татьяна выяснялось, что появились заказы, никак не связанные со стеклом. Григорий и его управляющая Варвара в письмах стали расспрашивать о верховых лошадях, армейской упряжи, ценах на дорожные припасы. Потом принялись выяснять состояние дорог на запад.

После этого сомнений почти не осталось: Григорий ладился на войну. Да и все ее знакомые только о войне и говорили. Все к этому шло.

Глубокой ночью Татьяна вошла в детскую. Кормилица задремала возле колыбели с шитьем на коленях. Гриша спал, запрокинув голову и прижав маленькую ладонь к щеке.

Татьяна присела рядом, поправила одеяло и несколько минут смотрела на сына.

Она уже всё решила. Теперь надо убедиться, что Гришка останется в надежных руках. Кормилица жила в доме постоянно и знала привычки ребенка лучше любого лекаря. Батюшка во внуке души не чаял: сам проверял, тепло ли в комнате, следил за молоком, по три раза на дню спрашивал о здоровье. Денег хватало, слуг тоже.

Здесь Гриша будет сыт, ухожен и любим. Татьяна повторила это про себя еще раз. Потом наклонилась и поцеловала сына в лоб. У двери пришлось остановиться. Оставить собственного ребенка оказалось труднее, чем представлялось днем среди хлопот и приготовлений.

Однако если Григорий действительно собирался на войну, Татьяна хотела быть рядом. Готовилась она в строгой тайне. Лошадь подобрали в отцовской конюшне. С оружием помог человек, служивший Якунчиковым еще при жизни Лукьяна.

С именем вышло проще, чем ожидалось. «Лукьян» годами звучало в этом доме. Отец произносил его за столом и в кабинете, мать звала сына из соседних комнат, родня обсуждала его будущую женитьбу.

Теперь оставалось научиться откликаться. Батюшка узнал обо всем за два дня до отъезда. После обеда он зашел в ее покои и застал дочь за сборами. На кровати лежали мужской кафтан брата, походная сумка и сапоги. Татьяна пересчитывала монеты.

Отец остановился на пороге.

— Это для кого же приготовлено?

Татьяна затянула кошель.

— Для меня.

Батюшка подошел к кровати, потрогал сукно кафтана и поднял глаза.

— Куда путь держишь?

— На запад.

Несколько мгновений он молчал. Лицо стало жестким.

— За ним?

— Да.

Якунчиков прошел от стола к окну, повернул обратно. Татьяна ждала. Наверное, сейчас перед ним снова стоял Лукьян, однажды уже уехавший на войну и домой больше не вернувшийся.

Отец остановился.

— А Гришка?

— Останется на тебя.

Якунчиков медленно сел на стул.

За окном перекликалась дворня, в коридоре прошел кто-то из слуг. Отец смотрел в пол. Татьяна первой заговорила:

— Кормилица надежная. Лекарь дом знает. Денег с избытком. Ты рядом…

— Всё, значит, учла? — спросил батюшка.

— Поеду.

Они тогда поругались сильно. Но она все равно поступила по-своему.

Единственное, на что она согласилась, это иметь под рукой Антипку, который сейчас сидел рядом, только дорога шла уже в обратную сторону. Антипка ей здорово помог, он учил ее мужицким делам, защищал, подсказывал, как голос менять, как одежу носить. Без него она бы точно не смогла сохранить свой секрет.

У заставы пришлось застрять среди повозок. Из города тянулись груженые сани, навстречу пробирались крестьянские дровни. Татьяна жадно смотрела по сторонам.

Знакомый придорожный дом, а у следующего перекрестка приказчик возле лавки зазывал покупателей точно так же, как прежде. Батюшка когда-то посылал сюда за гербовой бумагой. Над церковью блестел крест. По заснеженной мостовой мальчишка тащил корзину с горячими калачами и орал так, что его наверняка слышали через два квартала.

Москва занималась обычными московскими делами. Антипка сперва комментировал едва ли не каждую вывеску. Когда сани свернули в их район, он замолчал.

Татьяна тоже больше не разговаривала.

Знакомая ограда. Дом купца-сутяжника, с которым батюшка годами бранился из-за складов. Еще один перекресток.

Дальше начиналась их улица.

Татьяна уже открыла рот, собираясь попросить кучера ехать медленнее, и тут же передумала. Несколько лишних минут ничего уже не меняли.

У ворот Якунчиковых кони остановились.

Челядь во дворе сразу заметила сани. Кто-то закричал, несколько человек побежали к дому. Антипка первым