Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

перед собой все три листа и надолго задумалась. Плечо тем временем разнылось и мне пришлось осторожно менять положение руки, пытаясь хоть немного его утихомирить. Наверное это все от бессонной ночи, организму нужен покой и энергия, а я его загонял в творческом угаре.

— Я должна извиниться, Григорий, — сказала она.

Вот уж чего я не ожидал.

— Это еще за что?

— Вы всю ночь трудились, исполняя мой каприз, а утром выясняется, что каприз был… неверным.

Я усмехнулся.

— Обычное дело. Заказчик — существо переменчивое.

— Часто вам так «везет»?

— Регулярно. Хороший мастер за такое не дуется. Начинает расспрашивать.

Жозефина улыбнулась, потом снова посмотрела на эскизы — уже совсем иначе, собранно.

— «Свет» хорош для церемоний. Розу я у вас рано или поздно вытребую. А «Вуаль» заставила задуматься, сколько вообще существует способов носить камни. Все три работы удачные.

— И все-таки ни одной вы не выбрали.

— Потому что каждая крутится вокруг меня.

Я нахмурился.

— Вы и просили личную вещь.

— Вчера мне именно этого и хотелось. — Жозефина сдвинула «Розу» к остальным. — Сегодня уже мало.

Никогда не пойму женщин.

— Хорошо. Тогда давайте разбираться, чего вам хочется на самом деле.

— Пожалуй.

Минуты две мы молча сидели. Жозефина перебирала эскизы, я прикидывал, куда ее теперь занесет. Утешало, что четвертый вариант прямо здесь пока никто не заставлял рисовать.

Наконец она подняла глаза.

— Скажите-ка, Григорий, вы умеете делать только то, что женщина может на себя надеть?

Поддела она меня знатно. Даже любопытно стало: это уже вызов?

— Одними украшениями мое ремесло не ограничивается. — Я сдержал раздражение. — Только зачем вам, женщине, заказывать ювелиру вещь, которую нельзя надеть и показать свету?

Жозефина понимающе усмехнулась и придвинула ко мне чистый лист бумаги.

— Вот это нам и предстоит выяснить.

По старой привычке начали со шкатулки. Я успел наметить крышку с эмалевыми вставками и несколько хитро устроенных отделений, когда Жозефина покачала головой.

— Полноте, Григорий. Шкатулок у меня на три жизни вперед.

Спорить не хотелось. Я перечеркнул набросок двумя резкими линиями и предложил раму для портрета.

Жозефина искренне рассмеялась.

— Помилуйте! Если в Мальмезоне появится еще один мой портрет, гости заподозрят меня в нескромности.

Я нахмурился. Перебирать кабинетные безделушки пришлось долго. Вскоре стало ясно, что мы ходим по кругу. Дорогой ларец, хоть всю императорскую казну на него изведи, останется ларцом. Кубок, так густо усыпанный камнями, что пить из него боязно, со временем отправят в шкаф.

Жозефина остановилась у окна. Я остался в кресле и покрутил перо между пальцами. За стеклом лежал застывший зимний сад: дорожки чисто выметены, на голых корявых ветвях толстым ровным слоем держался снег.

— Я хочу оставить здесь что-то свое, — проговорила она, не оборачиваясь.

— В Мальмезоне?

— Именно. Чтобы это не досталось дочери как часть наследства и не вышло из моды вместе с очередным платьем. Хочется, чтобы через сто лет вещь по-прежнему видели здесь.

Наконец все сошлось. Потому и не годились три ночных эскиза: «Свету» требовался бальный зал, «Розе» — определенное платье, «Вуаль» я вообще вымерял по ее плечам. Каждая работа слишком связана была с самой Жозефиной, с лицом, фигурой, манерой носить платье.

— Тогда вам прямая дорога к скульптору.

— Скульпторов у меня предостаточно.

— К живописцу?

— Григорий, не паясничайте.

— Понял. Портреты вас не удовлетворяют.

Она вернулась к столу и посмотрела на меня.

— Мне нужна работа ювелира.

Вот теперь стало интересно. Даже идея зародилась. Я перевернул лист и несколькими штрихами наметил низкое овальное основание. От него вверх пошли тонкие линии будущих ветвей.

— Небольшая композиция, высотой и шириной в стену этой комнаты. Больше делать не стоит.

— И что же это?

Еще раз покосившись на заснеженный сад, я ответил:

— Мальмезон.

Жозефина придвинулась ближе. Под пером появилась ветка, за ней несколько листьев и едва раскрывшийся бутон.

— Возьмем растения, без которых Мальмезон уже трудно представить. Розы, само собой. К ним еще два-три узнаваемых вида. Только изображать придется точно, со всеми изгибами и прожилками. Пусть кажутся живыми.

— Из камня?

— Отчасти. Усыплем каждый лепесток бриллиантами. Стебли отольем в золоте, листья местами покроем эмалью. Где подойдет — пустим серебро. Камни пригодятся для цвета и света, понемногу.

Жозефина не сводила глаз с наброска.

— И растения вы будете рисовать с натуры?

— Можно. Только возни много.

— У меня есть Редуте.

Карандаш едва не выскользнул из пальцев.

— Тот самый Пьер-Жозеф Редуте?

— А у вас есть на примете другой мастер ботанической иллюстрации?

Ну конечно. Чего еще ждать? Жозефина могла просто послать за человеком, чьи альбомы через два века станут настольными у ботаников, художников да еще и у половины ювелиров, которым взбредет в голову заняться цветами.

— С его рисунками дело пойдет гораздо быстрее.

— Я распоряжусь, чтобы вам дали все, что касается растений Мальмезона.

Старый мастер из двадцать первого века, которого я последние дни усердно держал на коротком поводке, тут же оскалился и потянулся к работе. Перед глазами уже возникало темное каменное основание, золотые побеги, розы разных сортов с полупрозрачными эмалевыми лепестками, кое-где — мелкие бриллианты, будто капли воды. Симметрия здесь только все испортит; нужен свободный рисунок, как у настоящего куста. При желании можно туда вместить и механику подрагивания листьев и даже музыку…

— Работа затянется надолго, — сказал я и опустил перо.

— Насколько?

Пришлось считать. Рисунки Редуте сильно помогут, однако дальше нужны модели. Понадобится первоклассный золотых дел мастер, эмальер с тонким чутьем на полутона, камнерез, огранщики. Сотни деталей. Подгонка. Переделки. Снова подгонка.

И всю эту ораву придется свести так, чтобы никто не загубил работу остальных.

Вот же ж…

С колье еще можно запереться в мастерской и почти все вытянуть самому. Здесь такой фокус не пройдет. Один возьмет литье, другой выпилит листья, третий займется эмалью. Каждый из этих лучших мастеров Франции увидит, как я веду большую работу, как делю ее между людьми, в каком порядке свожу части.

Французские ювелиры — зубры, да и без моих уроков мастера от Бога. Показывать им еще и то, чему я учился в другом веке, совершенно не хотелось. Русский пленник французской казне подарков не обещал.

Я положил перо. Решение далось тяжко.

— Нет.

Жозефина приподняла бровь.

— Что вам не нравится?

— Все нравится. Вещь выйдет выдающаяся. Потому и отказываюсь.

— Я вас не понимаю, Григорий.

— На нее уйдут месяцы.

— Если начать сейчас, к весне закончим.

Ее спокойная уверенность раздражала. В голосе уже было решены и весна, и работа, и даже то, что я по-прежнему буду исправно сидеть в Мальмезоне с инструментом в руках.

— К весне меня здесь