Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

От ворот до крыльца оказалось всего несколько шагов.

Дались они тяжело. Отец вышел навстречу прежде, чем Татьяна успела снять шинель. За время ее отсутствия батюшка сильно сдал. Скулы заострились, под глазами потемнела кожа. Старый домашний сюртук, который прежде надевался лишь по утрам, теперь сидел на нем непривычно свободно.

Сначала отец посмотрел на мужской кафтан, затем на грубые сапоги дочери. Наконец заметил серебряный крест на Георгиевской ленте.

— Вернулась… — выговорил Якунчиков.

Ответить Татьяна не сумела. Батюшка обнял так крепко, так, что заболели ребра. Татьяна уткнулась лицом ему в плечо, вдохнула знакомый запах и закрыла глаза.

Из соседней комнаты подал голос ребенок.

Татьяна сразу отстранилась. На пороге стояла кормилица с Гришей на руках.

Сын изменился. Щеки округлились, волосы отросли, взгляд стал внимательным и серьезным. Тот ребенок, которого Татьяна столько раз представляла по дороге домой, оказался меньше настоящего Гриши.

Кормилица подошла и передала мальчика матери.

Татьяна прижала его к себе, шепча:

— Гришенька… Гриша…

Мальчик нахмурился и долго изучал незнакомое лицо. Потом отвернулся и потянулся обеими руками к кормилице.

Татьяна крепче прижала его к себе, чтобы руки не дрогнули.

— Отвык, матушка, — виновато проговорила женщина. — Мал еще, не взыщите.

Гриша немного повозился, обнаружил пуговицу на материнском мундире и принялся сосредоточенно крутить ее пальцами.

Татьяна гладила сына по мягким волосам и вспоминала ту ночь, когда ушла. Тогда ей казалось, что главное — догнать Григория. Быть рядом. Помочь ему. Если понадобится, спасти. А потом вернуться сюда, в этот дом.

Домой она вернулась.

Татьяна еще раз посмотрела на сына, и удерживаться больше не получилось. Слезы потекли по щекам. Она поцеловала Гришку в макушку и тихо сказала:

— Прости, Гришенька. Отца твоего я не уберегла.

Глава 26

С утра вид у меня был такой, будто всю ночь я бился на дуэли с собственными эскизами и умудрился проиграть. При каждом движении плечо отбивало тупую чечетку, кисть задеревенела от пера, зато сон улетучился.

После завтрака, убрав все три наброска, я отправился к Жозефине.

Принимала она в малой гостиной. Французская императрица сидела за письмами, рядом дымилась чашка чая, и все вокруг дышало уютом. Едва я вошел, она отложила письмо и нахмурилась, быстро оглядев сначала мое лицо, потом папку и снова лицо.

— Вы в постели-то ночью были, Григорий?

— Был, Ваше Величество. Заглядывал ненадолго.

— И долго длился этот визит?

У нее хорошее настроение, это хорошо. Пришлось признаться, что со сном как-то не задалось. Жозефина отложила оставшиеся письма, явно собираясь напомнить и про советы врача, и про покой для больной руки.

— Вы же сами просили подумать над заказом, — перехватил я инициативу.

— Но не до рассвета же!

— Хорошая идея — капризная гостья. Бросишь на полпути, потом ищи ее…

Жозефина указала на кресло. Всерьез ругатьсяя императрица, похоже, не умела, однако за моим плечом следила с беспокойством. Я сел и положил листы с эскизами на стол.

— Заказ я беру.

— Ну, хоть бессонница была не напрасной.

— Вот сейчас и выясним.

Начал я со «Света». Жозефина придвинула лист поближе. Некоторое время мы молчали: в хороших парюрах она разбиралась вроде бы неплохо. На рисунке диадема, серьги и колье составляли единый гарнитур. Крупные бриллианты я собрал ближе к лицу, оправу сделал предельно легкой, почти призрачной.

— Хотите пустить в дело старые камни? — спросила она.

— Если позволите. Докупим новых совсем немного. Старая огранка здесь даже пригодится, камни разные, и каждому в этом кружеве найдется свое место.

Жозефина осторожно провела пальцем вдоль линии колье, почти не касаясь бумаги.

— Издалека покажется, будто на коже осела роса.

— В том и задумка. Шаг-другой — металл теряется, остается один блеск.

Она снова посмотрела на диадему. Уголки губ едва дрогнули.

— Красиво, Григорий. По-настоящему красиво.

— Но?

— В таком гарнитуре только для государственного портрета сидеть. А их у меня, — она вздохнула, — уже девать некуда.

Возразить было нечего, ночью та же мысль успела и меня посетить, хотя где-то внутри теплилась надежда, вдруг императрица окажется менее требовательна к собственному величию?

— Значит, «Свет» не подходит?

— Для этого случая — да.

Я накрыл первый рисунок вторым. Розу Жозефина сразу узнала.

— Мальмезон?

— Он самый.

Конструкцию бутона пришлось отдельно объяснять. При движении цветок должен был слегка вздрагивать, будто живой, основную ветку я собирался закрепить жестко, чтобы хозяйка могла спокойно танцевать и не ждать от украшения какой-нибудь подлости посреди бала.

Жозефина придвинула лист ближе.

— А что с цветом?

— Хочу развести оттенки. В середине сделать гуще, темнее, к краям дать нежнее. Только сначала придется перетряхнуть ваши шкатулки и посмотреть, чем нынче богаты парижские лавки.

— Рубины?

— Они, шпинель, розовые топазы. Можно пустить немного мелких бриллиантов, чтобы поймать свет. Здесь важнее общий тон, цена каждого камня погоды не сделает.

«Розу» Жозефина долго не выпускала из рук. Я уже прикидывал, что придется искать в первую очередь, когда она все-таки положила рисунок на стол.

— Будь мне нужна просто брошь, — сказала она очень серьезно, — на этой я бы и остановилась.

Пару секунд я переваривал столь вежливо поданный отказ.

— Вы ведь просили украшение, Ваше Величество.

— Да. Только, кажется, сама толком не понимала, чего прошу. — Она снова покосилась на цветок. — Здесь все верно. Вчера мне хотелось вещи лично для себя, и вы ее придумали. Значит, ошиблась я в самом желании.

Приятно, конечно, узнать, что мастер не сплоховал. Вопрос, правда, от этого никуда не делся.

— Третий смотреть будем?

— Обязательно.

«Жемчужную вуаль» она изучала подольше. Поворачивала лист, просила показать, где заканчивается ожерелье, как пойдут нижние ряды. Пришлось встать и показать: верхняя нить ложится у основания шеи, ниже жемчужные дуги спускаются к ключицам. Крайние застежки я собирался спрятать в складках платья и прикрыть бриллиантовыми накладками.

— Хотите сказать, — прищурилась Жозефина, — по наследству такую вещицу уже не передашь? С другой женщины она попросту сползет?

— Снять можно без труда. Только сидеть будет как чужое платье. Я каждый изгиб под ваши плечи вымерял.

— И под вырез?

— Да. Платья меняйте сколько душе угодно, лишь бы крой оставался похожим.

Жозефина поднялась и остановилась перед зеркалом, то поглядывая на рисунок, то примеряя его к собственному отражению.

— Ну-ка, покажите еще раз нижний край.

Я снова обозначил линию на своих плечах. Она сразу кивнула.

— Такого у меня точно не было.

— Это добрый знак?

— Добрый.

После судьбы первых двух эскизов радоваться я не спешил. Жозефина вернулась в кресло, разложила