Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Он не поднимал глаз, будто пытался спрятать выражение лица.

Голос судьи прозвучал сухо, без оттенков:

— Целитель Масато. Ты нарушил прямой приказ. Применил кайдо на преступнике. Это — предательство.

Масато стоял спокойно, не оправдываясь.

Только слегка покачивал головой, словно что-то про себя пересчитывал.

— Я лечил, — тихо сказал он. — Не оправдываюсь. Просто… не смог иначе.

— Тебе была дана честь служить дому Кучики, — продолжил старший, — и ты запятнал её неповиновением.

Тишина была такой плотной, что слышно, как где-то трещит масло в факеле.

Бьякуя наконец поднял глаза.

В них было сомнение — то самое, которое он, возможно, прятал всё утро.

— Почему, Масато? — спросил он негромко. — Ты ведь знал, чем это закончится.

Масато усмехнулся, глядя в его глаза.

— Наверное, потому что я плохой шинигами.

— Плохой? — переспросил Бьякуя.

— Тот, кто лечит, не должен выбирать, кого спасать.

Эти слова повисли в воздухе, будто осели на стены.

Никто больше не говорил.

Решение вынесли быстро.

Сухим голосом, будто читают расписание поездов:

— Отстранить. Удалить из поместья до заката.

Ни оправданий, ни сожалений — просто новая страница в книге, где имена стирают с равнодушием.

Масато поклонился.

— Понял.

Он вышел из зала, чувствуя, как холод каменного пола будто прилипает к стопам.

Снаружи воздух был тяжёлый, неподвижный, и солнце стояло низко — бледное, как само решение, вынесенное ему утром.

Воздух за пределами зала был тяжелее, чем внутри.

Тот самый сад, где утром пели птицы, теперь выглядел чужим.

Тишина стояла такая, что даже звук шагов казался лишним.

Масато шёл медленно, будто опасался потревожить воздух вокруг.

Слуги расступались, но никто не смотрел ему в глаза.

Кто-то из молодых стражников неловко отвёл взгляд, другой притворился занятым — завязывал пояс, которого и не было.

Все знали, что случилось, но делать вид, что не знают, было проще.

Коуки ждала у веранды.

Она сидела на ящике с бинтами, прижав хвост к груди, и, кажется, ни на секунду не шевелилась с тех пор, как его увели.

Увидев его, обезьянка вскрикнула и прыгнула на плечо.

— Эй, тихо, — сказал Масато, погладив её по голове. — Я же просил не буянить.

Он устало сел, опершись спиной о столб.

Рядом лежал его старый мешок — потертый, с вышитым знаком четвёртого отряда.

Всё, что ему позволили забрать, — несколько инструментов, немного бинтов и пара книг.

Остальное теперь “собственность рода Кучики”.

Он перебирал вещи медленно, без раздражения, просто чтобы руки чем-то были заняты.

Коуки молча смотрела, как он завязывает ремни.

На дворе уже клонилось к вечеру.

Солнце пробивалось сквозь ветви сакуры, и лепестки казались почти белыми, будто выцвели.

Шорох шагов заставил его поднять голову.

Бьякуя стоял у входа в сад.

Без свиты, без формальностей — просто в лёгком кимоно, с тем самым взглядом, где никогда не видно, что он думает.

Они долго молчали.

Первым заговорил Масато:

— Господин пришёл убедиться, что я действительно ухожу?

Бьякуя не ответил сразу.

Лишь подошёл ближе, остановился в двух шагах.

— Я пришёл… поблагодарить, — сказал он наконец. — За службу. И за всё, чему вы научили.

Масато усмехнулся, но без злости.

— Службу — вряд ли. Я больше создавал вам проблем, чем пользы.

Бьякуя опустил глаза.

— Ты поступил неправильно, Масато.

— Возможно, — кивнул тот. — Но я всё равно сделал бы то же самое.

Ветер качнул ветви, и несколько лепестков опустились между ними.

На миг показалось, что они стоят по разные стороны водной глади, и ни один не сделает шаг навстречу.

Масато поднял мешок, закинул через плечо.

— Запомни, Бьякуя, — сказал он тихо. — Когда станешь сильным… не позволяй силе решать, кто достоин жить. Это ловушка, из которой не выбраться.

Бьякуя не ответил.

Только слегка кивнул, не поднимая взгляда.

Масато развернулся и пошёл по дорожке.

Коуки, сидя на плече, время от времени поглядывала назад, будто ждала, что юный господин окликнет.

Но никто не позвал.

Двор позади становился всё меньше.

С каждым шагом запах благовоний сменялся пылью дорог, звуки — гулом дальних улиц Руконгая.

Солнце садилось, окрашивая белые стены поместья в цвета золы и вина.

Масато остановился у последнего моста, посмотрел через плечо.

Там, где кончалась аллея сакуры, ветер подхватил несколько лепестков и унёс их в сторону.

Один из них зацепился за край его плаща.

Он снял его пальцами, долго вертел в ладони, а потом тихо произнёс:

— Всё равно красиво… даже прощание.

Коуки тихо пискнула.

Масато улыбнулся.

— Пошли. Нам теперь путь подальше отсюда.

Он шагнул дальше, в сумерки, и даже не обернулся — будто прощальный жест тем, кого он когда-то лечил.

Дорога к центральным районам Сейрейтей была почти пуста.

Каменные плиты прогревались от дневного солнца и теперь отдавали остатки тепла, будто не хотели отпускать уходящий день.

Масато шёл медленно — не от усталости, просто некуда было спешить.

Коуки устроилась у него на плече и клевала носом, устав от событий.

За поворотом, где начинались тренировочные площадки Второго отряда, он услышал знакомый голос.

— Эй, птенец с мягким клювом! —

Звук лёгкий, уверенный, с тем оттенком весёлой насмешки, который трудно было спутать.

Он обернулся — Йоруичи.

В капитанской хаори, с расстёгнутым воротом, волосы убраны небрежно, а глаза — те же: живые, чуть хитрые, будто она всегда знает больше, чем говорит.

Рядом на каменной стене сидела чёрная кошка — очевидно, её старая привычка дублировать себя.

— Давно не видела тебя, Масато. Что, Бьякуя опять измотал тебя тренировками? — сказала она, подойдя ближе, небрежно сунув руки в рукава.

Он усмехнулся, хотя уголки губ дрогнули нервно.

— Почти. Только на этот раз не тренировками.

Йоруичи прищурилась, заметив мешок через плечо.

— Хм. Похоже, ты не на задание идёшь, а уезжаешь насовсем. Что-то случилось?

Масато вздохнул и кивнул.

— Да. Меня… выгнали.

— Выгнали? Из поместья Кучики? — Йоруичи хмыкнула. — Это надо умудриться. Даже я не смогла добиться такого результата.

Он улыбнулся чуть шире.

— Спас не того человека. Слишком простого для их стандартов.

— А-а… — протянула она, качнув головой. — Значит, снова твоя вечная болезнь — совесть.

— Наверное, — ответил он. — Не знаю, правильно ли поступил, но… если бы всё повторилось, сделал бы то же самое.

Йоруичи замолчала, глядя куда-то поверх его плеча, туда, где за крышами начиналось небо.

— В этом и разница между тобой и большинством, — сказала