Блич: Целитель - Xiaochun Bai

несколько секунд стоял неподвижно, глядя на гладкую поверхность двери, за которой исчез лейтенант, будто пытаясь понять, действительно ли тот ушёл.

Коуки сидела на краю стола, настороженно смотрела в ту же сторону.

Её хвост чуть дрожал.

Даже она чувствовала — воздух стал другим.

Масато наконец выдохнул.

Медленно, как будто каждое дыхание приходилось вытаскивать из груди.

Потом прошёлся по комнате, собирая инструменты, перекладывая их на место — склянки, бинты, металлические щипцы.

Он делал это машинально.

Всё в нём требовало движения. Если остановится — начнёт думать.

А думать сейчас не хотелось.

На секунду он облокотился о край стола и посмотрел в зеркало на стене.

Лицо отражалось спокойно, чуть уставшее, но без лишних эмоций.

Только глаза выдавали напряжение — в них что-то светилось, тонкая полоска света, как линия лезвия.

Он попытался улыбнуться — получилось плохо.

Улыбка вышла короткой, чужой.

В отражении она показалась даже не его.

Он отвернулся.

Прошёл к окну.

Ночь стояла плотная, густая. Луна выглядывала из-за облаков, и свет скользил по плитам двора.

Там, где проходил Гин, ещё оставался лёгкий след — не реяцу, а просто ощущение, будто воздух не успел за ним закрыться.

Масато провёл ладонью по стеклу, и вдруг пальцы дрогнули.

Перед глазами мелькнуло воспоминание.

Такое резкое, будто кто-то включил свет посреди тьмы.

Он снова стоял в другой комнате, много лет назад.

Тогда воздух пах не антисептиком, а пеплом.

На койке лежал раненый шинигами — молодой, с едва заметным шрамом под глазом. Он был жив, но в глазах его плавала пустота.

Масато тогда не понимал, что видит.

Он просто лечил.

Склонялся над ним, прикладывал ладони, вливал реяцу.

А потом — заметил.

На миг — короткий, как вспышка.

В зрачках того парня отразилось чужое лицо.

Не его собственное, не больного.

Лицо с очками и спокойной, почти доброй улыбкой.

Тогда он подумал, что показалось.

А через минуту пациент умер — без причины, без ран, просто будто кто-то выключил внутри свет.

Он тогда долго стоял у стола, не двигаясь.

И впервые подумал, что в Сейрейтей бывают вещи, которые нельзя лечить.

С тех пор, каждый раз, когда он чувствовал ту самую холодную реяцу — тонкую, как иглу, — внутри что-то замирало.

И сейчас он чувствовал её снова.

Слабее, чем тогда, но всё равно узнаваемо.

Она тянулась откуда-то из глубины, будто прячась за чужой улыбкой.

Масато отдёрнул руку от стекла.

Коуки недовольно пискнула, будто почувствовав, как в воздухе что-то дрогнуло.

— Всё в порядке, — сказал Масато, глядя в окно. — Просто старые воспоминания.

Он говорил это ровно, как врач, который успокаивает пациента, но слова звучали так, будто он говорил самому себе.

Он отошёл от окна, сел за стол и взял журнал.

Перелистнул пару страниц.

Строчки сливались в одну длинную, серую полосу.

Он не читал — просто смотрел.

В голове всё ещё стоял тихий голос из прошлого:

«Любопытство заразительно».

Он закрыл журнал, откинулся на спинку стула и прикрыл глаза.

Дышал ровно, глубоко.

Пытался вернуть ту простую, рабочую тишину, в которой каждый звук — это просто звук, а не предупреждение.

Снаружи ветер качнул ставни.

Они скрипнули и ударились о стену.

От этого звука он вздрогнул.

Потом тихо усмехнулся:

— Чёрт… ты, похоже, стареешь, Масато. Боишься сквозняка.

Коуки недовольно фыркнула и, будто соглашаясь, запрыгнула ему на плечо.

Он провёл ладонью по пушистой голове, чувствуя, как шерсть тёплая и живая.

Это немного успокаивало.

Масато поднялся, подошёл к двери и на всякий случай проверил защёлку.

Потом вернулся к окну, глянул в темноту.

Всё тихо.

Но где-то глубоко в груди всё ещё шевелился тот старый страх — не панический, не острый, а тихий, вязкий, как след от старого ожога.

Он понимал: Гин не просто приходил поговорить.

Это был намёк.

Знак, что за ним снова начали смотреть.

Утро в Сейрейтей всегда начинается одинаково.

Сначала — тишина.

Потом, медленно, будто мир вспоминает, что ему нужно просыпаться: где-то хлопает дверь, стучит ведро о камень, за стеной кто-то кашляет, а дальше, на дворе, раздаётся звук металла — клинок задевает клинок.

Масато шёл по узкой дорожке к тренировочному двору поместья Кучики, держа в руках небольшой ящик.

В ящике — повязки, мази, ампулы с лекарством. Обычный утренний обход.

Воздух был прохладный, и от дыхания шёл пар. Каменные плиты под ногами блестели от росы.

Он не спал всю ночь, но это было привычно.

К утру усталость превращалась во что-то похожее на притуплённое спокойствие. В таком состоянии лечить даже легче: меньше лишних мыслей.

За стеной уже слышались удары.

Сухие, чёткие — без спешки, но с силой.

Когда он вошёл во двор, Йоруичи как раз стояла напротив Бьякуи.

На ней — чёрная тренировочная форма, короткий рукав, руки на бёдрах.

Бьякуя — босиком, волосы собраны в высокий хвост, дыхание сбито, но в глазах упрямство.

На земле перед ним — деревянный меч. Он только что промахнулся, и Йоруичи, не теряя времени, дала ему короткий щелчок по лбу.

— Сколько раз тебе говорить, Кучики, — произнесла она, — сила без дыхания — просто шум.

— Я дышал, — упрямо ответил он.

— Ага. Носом, ртом и гордостью одновременно. Это уже три способа запутаться.

Масато усмехнулся, подходя ближе.

Йоруичи повернулась к нему, глаза сверкнули:

— О, наш утренний лекарь! Принёс спасение от растяжений и гордости?

— От растяжений — да, — сказал Масато. — От гордости лекарства не придумали.

Йоруичи усмехнулась и хлопнула Бьякую по плечу.

— Вот и ответ, юный господин. Даже врачи отказываются лечить твоё упрямство.

Бьякуя поклонился, но по выражению лица было видно — ему неприятно, что над ним подшучивают.

Он молча поднял меч и снова встал в стойку.

Масато присел на корточки рядом с ящиком, достал бинты, мазь и внимательно посмотрел на его руки. Кожа на ладонях была сбита, костяшки покраснели.

— Ты сжимал рукоять слишком сильно, — тихо сказал он. — Сила идёт от дыхания, не от пальцев.

— Йоруичи уже сказала, — буркнул Бьякуя.

— Тогда считай, что ты получил диагноз от двух специалистов. Один из них даже умеет шутить.

Йоруичи засмеялась.

Бьякуя не ответил, но уголки губ дрогнули.

Масато начал смазывать мазью его ладони. Двигался аккуратно, как всегда.

— Больно?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

Йоруичи подошла ближе и, сложив руки на груди, наклонила голову:

— Ты сегодня выглядишь так,