Блич: Целитель - Xiaochun Bai

— Ты снова смотришь слишком глубоко.

— Я просто… хотел понять, — прошептал он. — Это ведь не иллюзия?

— Не важно, иллюзия или нет. Важно — зачем ты ищешь её в темноте.

Он сжал флягу в руке, чувствуя, как дрожит металл.

— Это не моя вина. Потому что тьма, Хоко, всегда первая находит меня.

Ответа не было.

Только звёзды над головой, белые камни, похожие на кости, и холодное ощущение, что кто-то всё ещё смотрит.

Масато сделал шаг назад, потом другой.

Он хотел уйти — и ушёл. Но даже когда за ним закрылись ворота, ощущение взгляда не исчезло.

Будто сад, камни и сам воздух запомнили его присутствие — и теперь ждали, когда он вернётся.

Утро в поместье Кучики начиналось с той самой точностью, которая могла свести Масато с ума.

Сначала пели птицы. Потом раздавался звук воды, льющейся на камни. Затем — запах зелёного чая, терпкий и ровный, будто даже кипяток подчинялся расписанию.

Масато сидел на ступенях у сада, разглядывая, как лучи солнца пробиваются сквозь листву и касаются песка.

Всё выглядело идеально, как всегда, но где-то внутри всё ещё зудело ощущение, что он вчера действительно что-то видел.

— Прекрати думать, — пробормотал он. — Просто… пей чай и делай вид, что жизнь прекрасна.

Он поднял чашку, вдохнул аромат.

Чай был чуть горьковатым — как утреннее сожаление.

Йоруичи появилась, как обычно, без предупреждения: мягкий хлопок, и вот она уже рядом, вольготно тянется, как кошка на солнце.

— Доброе утро, птенец с мягким клювом, — сказала она, зевая. — Или у тебя утро уже час как в депрессии?

— В депрессии чай, а не я. — ответил Масато. — Он слишком умный, чтобы быть просто чаем.

Йоруичи села рядом, взяла у него чашку, сделала глоток и фыркнула:

— Горчит.

— Я же сказал. Этот чай знает слишком много.

Она рассмеялась, откинулась назад, подставляя лицо солнцу.

— Ты выглядишь, как человек, который видел призрака.

— А я и видел. Только он был очень не воспитанный — ушёл, не попрощавшись.

Йоруичи прищурилась:

— Призрака? Или опять “эхо”, как ты их называешь?

— Не знаю. Может, просто усталость. Но вчера ночью сад… будто дышал.

Она замерла на секунду.

— “Дышал”?

— Да. Как будто в воздухе кто-то шевелился. Я видел следы реяцу. Очень старые, но… живые.

Йоруичи поставила чашку на землю, глядя на него уже не с усмешкой, а чуть серьёзнее.

— Ты сказал об этом капитану Унохане?

— Нет. Зачем волновать старших, если можно волноваться самому?

— Гениально, — фыркнула она. — У тебя всё в порядке с головой?

— Смотря с какой стороны смотреть. Снаружи — наверное. Внутри — архитектурный коллапс.

Йоруичи улыбнулась.

— Ладно, скажи хоть честно. Ты боишься?

— Я всегда боюсь, — честно ответил он. — Просто иногда это полезно. Боязнь делает тебя осторожнее.

Она задумчиво кивнула и на мгновение умолкла.

Потом, будто желая развеять серьёзность, сказала:

— Тогда я скажу Бьякуе, чтобы он тоже попил твой чай. Ему явно не хватает горечи в жизни.

— Нет, прошу, — Масато схватился за голову. — Этот человек и так пьёт чай так, будто ведёт дипломатические переговоры с чашкой. Если он попробует мой… мир рухнет.

Йоруичи рассмеялась так громко, что даже несколько воробьёв вспорхнули с ветки.

— Всё-таки ты странный, — сказала она, вставая. — Но в этом есть что-то освежающее.

— Это потому что я не благородный, — усмехнулся он. — Мне позволено быть живым.

Йоруичи, уже уходя, обернулась:

— Осторожнее, Масато. Иногда живые раздражают мёртвых.

Он кивнул.

— Иногда — наоборот.

Она исчезла в один прыжок.

Сад вновь остался в тишине. Только ветер трепал листья, да где-то вдали шевельнулась вода.

Бьякуя появился позже — как всегда, вовремя.

Он остановился рядом с Масато, посмотрел на сад, потом на чашку в его руках.

— Горький? — спросил.

— Очень, — вздохнул Масато. — Но честный.

Бьякуя чуть кивнул.

— Честность — редкое качество. Даже у чая.

— Особенно у чая, — поправил Масато.

Некоторое время они молчали.

Потом Бьякуя произнёс спокойно:

— Вчера ночью в саду случилось странное.

Масато замер, медленно поднял взгляд.

— Вы тоже почувствовали?

— Возможно. Я проснулся от ощущения чужой реяцу. Она была… знакомой, но искажённой.

— Знакомой?

— Очень старой. Почти древней.

Они оба замолчали.

Ветер прошёлся по камням, и на секунду солнечный луч отразился от поверхности песка — так ярко, что глаза резануло светом.

Масато зажмурился, а когда открыл глаза, свет исчез.

Осталась только белизна камней и ощущение, будто кто-то улыбнулся сквозь них.

Он медленно выдохнул, поставил чашку.

— Всё равно красиво, — тихо сказал он. — Даже если кто-то смотрит на нас.

— Свет — не обязан быть безмятежным, — ответил Бьякуя. — Иногда он лишь показывает трещины.

— А иногда — помогает их не бояться, — мягко сказал Масато.

Они сидели ещё долго, пока солнце не поднялось выше.

Сад снова стал обычным — спокойным, ровным, безмятежным.

Но под этой безмятежностью жила тень — крошечная, почти незаметная, как капля чернил в воде.

И именно эта капля делала картину живой.

Глава 25. Старый друг

Вечер медленно перетекал в ночь.

Лампы, развешанные под потолком лечебного корпуса, мерцали мягким жёлтым светом, отбрасывая на стены дрожащие тени бинтов и полупрозрачных ширм. Воздух пах тёплым лекарством и чистыми простынями. Далеко в коридоре кто-то кашлянул, и звук эхом прокатился по каменным плитам, будто напоминая, что работа здесь никогда не кончается.

Масато сидел у койки, поправляя белую повязку на руке молодого шинигами. Парень был почти без сознания — глаза прикрыты, дыхание ровное. Осталось только зафиксировать последний слой бинта, убедиться, что не жмёт, и записать что-нибудь в журнал.

Он делал это спокойно, как человек, для которого такие ночи давно стали привычными.

Руки двигались уверенно, но не спеша: пальцы ловко подхватывали край бинта, лёгким движением закрепляли его под петлю, приглаживали, словно это не перевязка, а штрих в картине.

На столе рядом лежала чашка с остывшим чаем. Он давно потерял вкус, но Масато всё равно иногда подносил её к губам — не ради вкуса, а чтобы просто ощутить тепло.

— Так, держись, — пробормотал он, проверяя пульс у пациента. — Завтра будешь жаловаться, что я затянул слишком сильно. Значит, живой.

Парень не ответил. Только ресницы дрогнули, и Масато усмехнулся краешком губ.

За его спиной что-то шуршало.

На полке, среди свёртков с чистыми бинтами, сидела Коуки — маленький пушистый