Блич: Целитель - Xiaochun Bai

— Открыть ворота!

Масато поднял голову. На мгновение он подумал, что снова кто-то из поставщиков перепутал день доставки, но вскоре заметил движение у нижнего двора.

Несколько стражников быстро пересекали каменные дорожки, поддерживая кого-то под руки.

Он прищурился, машинально смахнул пыль с колен и направился вниз.

Коуки спрыгнула ему на плечо, тихо поскребла за ухом — будто предупреждая: “Не суйся”.

Но он всё равно пошёл.

У ворот воздух пах кровью и металлом.

По каменным плитам тянулся след, неровный, с тёмными каплями.

Солдаты, хмурые и сосредоточенные, держали молодого парня — худого, в обожжённой одежде.

Тот едва держался на ногах, глаза мутные, губы посинели.

— Что случилось? — спросил Масато, остановившись рядом.

Офицер, не глядя, ответил коротко:

— Поймали вора из нижних округов. Пробрался к травам за оградой.

Масато нахмурился.

Слова не звучали страшно, но кровь под ногами говорила другое.

Он сделал шаг вперёд, протянул руки — ладони уже светились мягким голубым кайдо.

— Пропустите, я его перевяжу.

— Нельзя, — холодно произнёс страж, даже не обернувшись. — Приказ старейшин: не лечить.

— Не лечить? Почему?

— Он нарушил границу рода Кучики. Смерть — расплата.

Слова будто обрушились на тишину.

Капли крови медленно падали с руки парня, разбиваясь о плитку с тихим звуком, похожим на дождь.

Масато опустил руки.

Его пальцы всё ещё слегка светились от кайдо, но пламя угасло.

В стороне стоял Бьякуя.

Ровная осанка, безупречное кимоно, но в глазах — лёгкое колебание.

Он молчал, пока их взгляды не встретились.

— Господин, — тихо произнёс Масато. — Разрешите хотя бы остановить кровотечение. Он не протянет до допроса.

Бьякуя чуть отвёл взгляд.

— Приказ есть приказ, — сказал он наконец. Голос ровный, но неуверенный.

Масато кивнул, медленно поклонился.

— Понял, — ответил он и после короткой паузы добавил с кривой улыбкой:

— Простите, что спросил. Старые привычки, знаете ли…

Он отошёл, оставив за собой еле заметный след от босых ног, а ветер качнул ветви сакуры — так тихо, что лепестки осыпались прямо на кровь, будто пытаясь прикрыть её.

После инцидента у ворот весь день в поместье стояла непривычная тишина.

Стражники не разговаривали между собой, будто боялись сказать лишнее.

Даже ветер как будто обходил каменные дорожки стороной.

Масато сидел на той же веранде, где утром шутил с Бьякуей.

Теперь всё казалось другим — будто краски стерлись.

Он глядел на сад, где между камней всё ещё темнело пятно, оставшееся от крови, и не мог отвести взгляд.

Коуки сидела рядом и теребила край бинта.

Иногда она смотрела на него, будто спрашивая — почему ты ничего не делаешь?

Но он молчал.

Говорить не хотелось.

Когда солнце стало садиться, Масато поднялся и прошёл к умывальне.

Холодная вода обожгла пальцы.

Он заметил, что ногти испачканы в засохшей крови — чужой, не его.

Стереть удалось не всё.

Он глубоко вдохнул.

Воздух пах вечерней прохладой и влажной землёй.

Потом оглянулся — Коуки уже сидела у двери, сгорбившись, словно понимала, куда он пойдёт.

Ночь опустилась тихо, почти незаметно.

Луна висела над крышами, бледная, как старая монета, застрявшая между облаков.

Масато не спал.

Он сидел в сторожке у сада, слушая, как где-то вдалеке скрипит бамбук и мерно капает вода из бамбуковой трубы.

Беспомощность скребла в груди.

Он чувствовал, как внутри всё сжимается от мысли, что где-то, в подвале, человек медленно умирает — и никто не двигается, потому что “так велит порядок”.

Он знал, что это не его дело.

Что вмешиваться — глупо.

Но именно это “глупо” и не давало ему покоя.

Он встал.

Накинул плащ, затянул пояс, будто собирался на обычный ночной обход.

Коуки, как всегда, проснулась первой и прыгнула ему на плечо.

— Знаю, знаю, — шепнул он, улыбнувшись краешком губ. — Глупо. Но если я не пойду, потом не смогу смотреть в зеркало.

Он шёл тихо, стараясь не шуметь, словно каждая доска могла предать его.

Сад остался позади.

Тропа к подвалам пахла влажным камнем и железом — запахом тех мест, где обычно держат то, что не должно видеть солнце.

Масато остановился у двери, вдохнул и толкнул створку.

Факелы мерцали неровно, отбрасывая тени на стены.

На полу лежал тот самый пленник — бледный, почти прозрачный, с губами, пересохшими от боли.

Масато опустился рядом, снял перчатки.

— Тише… не говори, — прошептал он. — Просто… просто живи.

Слабое голубое свечение медленно разлилось по его ладоням.

Кайдо послушно дрогнуло.

Масато лечил молча, не произнося заклинаний, будто слова могли нарушить хрупкое равновесие между жизнью и смертью.

Когда всё закончилось, он остался сидеть на полу, чувствуя, как дрожат пальцы.

Свет угасал, и в полумраке слышно было лишь тихое дыхание спасённого.

Масато поднял взгляд на решётку под потолком, где виднелся кусок неба, и устало выдохнул:

— Вот видишь, Коуки, — сказал он тихо. — Опять я всё испортил.

Коуки не ответила. Только прижалась ближе, а её глаза отражали тусклый свет, как две капли воды.

Свет не пришёл сразу.

Сначала была серая дымка — холодная, как дыхание перед бурей.

Масато сидел у окна сторожки, не смыкая глаз.

Коуки дремала на его плече, уткнувшись мордочкой в воротник.

Где-то вдали уже звенели ведра и скрипели ставни — двор просыпался.

Он слышал, как гул голосов постепенно нарастает, как вдалеке кто-то бежит, зовёт кого-то по имени.

Потом короткий окрик:

— Пленник исчез!

Эти два слова прокатились по поместью, как удар колокола.

Птицы вспорхнули с деревьев.

Коуки вздрогнула.

Масато закрыл глаза и выдохнул — тихо, без эмоций, будто всё уже случилось раньше, во сне.

Через час за ним пришли.

Без стука. Без объяснений.

Двое стражей в тёмных хаори — ровные лица, без злобы, без жалости.

— Целитель Масато, — произнёс один. — Следуйте с нами.

Он поднялся без слов.

Коуки прыгнула ему на плечо, но страж поднял руку.

— Животное останется здесь.

— Она не животное, — сказал Масато спокойно. — Но ладно.

Он снял с плеча Коуки, провёл пальцем по её голове.

— Сиди тихо. Всё хорошо. —

Но обезьянка не отпускала, цепляясь лапками за рукав.

— Эй… — он улыбнулся, хоть и устало. — Я вернусь. Правда.

Он знал, что не вернётся.

Зал старейшин был холоден, как осенний камень.

Пол, отполированный веками, отражал свет факелов, и этот свет казался слишком резким.

Перед ним стояли трое — советники рода Кучики, неподвижные, как статуи.

Рядом